130457

АЛЕКСАНДР Тэвдой-Бурмули:

Среди многих жертв нынешнего незабвенного времени помянем одну – не самую тяжелую, но одну из самых парадоксальных. В мартирологе сегодняшней России особое место занимает русский национализм.

Оглянемся на младенческие годы нашего героя. Русская нация выковывала себя в многовековом противостоянии внешним вызовам. Смутное время стало тем моментом в русской истории, когда проявленная русским обществом межсословная и межрегиональная солидарность однозначно указывает на то, что процесс формирования нации вступил в новую фазу.

Закончился ли этот процесс хотя бы к сегодняшнему дню – непростой вопрос.

Уже к 17 веку сложилась специфическая архитектура русской государственности: крепкий государственный панцирь защищал относительно слабое русское общество от внешней угрозы, императивно питаясь его ресурсами и тем самым тормозя его созревание. Венцом развития этого дизайна стало служилое государство первых Романовых и до предела истощившая общество относительно успешная модернизация государства Петром I. Была ли Россия в то время нацией? Безусловно, нет. Государство жило благодаря обществу, но не допускало его самоорганизации, рассматривая ее как угрозу своему существованию. А без самоорганизации невозможна и нация.

Взросление русского национализма пришлось на 19 век – как и у многих других национализмов Центральной и Восточной Европы. Немцы и итальянцы, чехи и украинцы, финны и латыши, — все эти народы вышли на этап строительства наций в то же время, что и русский народ. Споры славянофилов и западников, пробуждение интереса к народной культуре, панславизм и уваровская триада – все эти признаки безошибочно указывают на вступление русского общества в фазу националистического подъема. Национальные организмы посредством своей элиты осознают себя как субъекта истории и политики – и формируют защищающие их интересы властные институты.

На этой критически важной стадии взросления русский национализм столкнулся с двумя препятствиями.

С одной стороны, традиция примата государства перед обществом, как и раньше, мешала национальной самоорганизации и налаживанию обратной связи от национального организма к властным институтам.
С другой — русский народ был стержнем многонациональной империи; создание русского национального государства должно было идти либо по пути более активной русификации империи — либо по пути отказа от имперского проекта.

Правление Александра III показало, что был выбран первый путь. Однако культурная русификация не сопровождалась политической эмансипацией русского населения империи (вспомним возмущение Александра в ответ на предложение дать России конституцию – «Чтобы русский царь присягал каким-то скотам?!»). В итоге империя рухнула при незадачливом сыне Царя-миротворца – и уступила место советскому универсалистскому проекту, в котором русский народ выполнял ту же стержневую имперскую функцию. Национализм формально был табуирован. При позднем Сталине возрождение имперского дизайна сопровождается и появлением националистических ноток в официозном дискурсе – но сочетание этих ноток с декларированным интернационализмом, а также подавление любой низовой националистической активности не позволяет считать эту эпоху благоприятной для русского национализма.

Время возрождения последнего приходится на закатные десятилетия советского эксперимента. Часть номенклатуры видела в русском национализме путь к имперской реинкарнации уставшей советской цивилизации. Но его же ростки пробивались и снизу – как оппозиция тотальному модернизму советского проекта (вспомним писателей-почвенников и диссидентов круга И.Шафаревича). Русский национализм зрел в скорлупе советского проекта, чтобы проклюнуться из нее в перестроечные годы – либо в романтическом обличье защитников русской природы и старины (вспомним ВООПИК и вышедшую из него «Память»), либо в обличье популистских и радикальных организаций, инвольтированных спецслужбами (вспомним ЛДПР и РНЕ).

Развал СССР и формирование демократических институтов в 1990-е годы, казалось бы, открыли дорогу для развития гражданской версии русского национального проекта и, соответственно, русского гражданского национализма. Сегодня этот проект воплощают оставшееся от ельцинской эпохи и многим режущее ухо обращение «россияне», одетые в униформу российской сборной выходцы с Северного Кавказа — и, last but not least, то, что осталось от гражданского протеста времен Болотной. Ибо требование подотчетности власти обществу есть классическое требование модерного гражданского национализма.

Держится этот проект и на остаточной энергетике советской эпохи – в конце концов, брежневская идея «новой исторической общности – советского народа» была ничем иным как идеей русской гражданской нации на советский манер.
Однако общая компрометация либерального проекта в сочетании с противоречивыми сигналами, транслирующимися с вершин российской власти, оставляли в качестве значимых альтернатив и этнический русский национализм — и национализм имперский (державный).

Нынешние обитатели Кремля с самого начала рассматривали русский национализм в присущем им прагматическом стиле – то есть либо как угрозу, либо как ресурс.

Попытка воспользоваться национализмом как ресурсом в 2003 году привела в Думу партию Д.Рогозина. Но неожиданная чрезмерная, с точки зрения Кремля, популярность рогозинцев стала причиной их скорого краха: депутатов от «Родины» быстро раскассировали по фракциям, а Рогозина купили постом в Брюсселе. Да и сейчас, как мы видим, его держат в золотой клетке подле стен Кремля, используя его национал-державную харизму во благо обитателей последнего.

Уличный же национализм 2000-х, с одной стороны – подкармливался на случай разных экстренных надобностей, с другой же – периодически глушился. Русские националисты участвовали в Большой игре на правах полезных морлоков, которыми иногда неплохо припугнуть возомнивших о себе невесть что либеральных элоев.

Нарастание внешних и внутренних политических рисков для Кремля вынудило его активизировать консолидацию своей массовой базы. Сознательное нагнетание атмосферы осажденной крепости в сочетании с массовой трудовой миграцией в Россию и сопутствующими фобиями привело к резкому росту сторонников этнической версии русского национализма. Напомним – в 2013 г. 61% респондентов поддержали лозунг «Россия для русских», что явилось максимумом за все время наблюдений.

Украинские события стали моментом истины для русского национализма, сначала превратив его в протагониста современной истории России – а затем повергнув в жестокий кризис.

Очевидно, что украинская политика Кремля образца 2014 года была продиктована не столько националистическими эмоциями его обитателей, сколько сочетанием внутриполитических расчетов с внешнеполитическими фобиями. Но для русского национализма это причудливое сочетание обернулось феноменом «русской весны», сплотившей под свои знамена ранее немыслимые 70-80% населения страны. И даже принципиальный раскол русского националистического движения на этнических – поддержавших преимущественно украинскую сторону – и имперских (пророссийских) националистов не может затушевать значимости этого прорыва из политического гетто на авансцену российской внутренней политики.

По всей видимости, именно это их и погубило в очередной раз. Русский национализм – пусть и в своем державном изводе – представляет очевидную альтернативу клептократическому клановому проекту сегодняшнего дня. Прямая демократия Мозгового и лимоновские активисты вписывались в этот проект лишь до определенного момента. Националисты были инструментом. Инструмент можно выкинуть, если он уже не нужен – либо если им сложно работать.

Интересно, что подавление Кремлем националистов вызывает в их лагере лишь глухой шум и очередные крики о сливе. Отзыв Стрелкова, ликвидация Беднова и Мозгового, противоречащие духу «русской весны» минские соглашения – ничто не побудило националистов выйти на улицы в сколько-нибудь значимом количестве. Для сравнения – вспомним уровень мобилизации болотного движения и недавний марш памяти Б.Немцова.

Поневоле напрашивается вывод о высокой степени зависимости русского националистического движения от Кремля. Или, по крайней мере – об отсутствии традиции противостояния последнему. Власть традиционно либо присваивала себе русский националистический дискурс – либо управляла им дистанционно. Национализм привык работать в смычке с властью (вспомним черносотенное движение) — и не привык быть ее оппонентом.

Интересно сравнить это с феноменом либерализма в России. Казалось бы, российская почва совершенно не подходит для укоренения в ней либеральной идеологии. Все попытки заведения в России либеральной флоры до сего дня заканчивались плачевно для либеральных мичуринцев. Однако именно либерализм является единственной политической философией, которая столетиями существует в России не благодаря власти, а вопреки оной (левая идеология, как мы знаем, перешла в статус правящей почти столетие назад – и это не пошло ей на пользу). И, возможно, именно поэтому этот — относительно малочисленный — лагерь демонстрирует постоянно высокие показатели массовой активности. Русский либерал – это закаленный столетиями пребывания во враждебной среде продукт дарвиновского отбора. Русский националист — привычно послушен власти, которая привычно его использует в своих целях.

Сегодня он опять потерпел крах. Крах политический – поскольку «русская весна», судя по всему, подходит к концу. Крах статусный – поскольку русский национализм не смог (и даже не слишком захотел) ее защитить. Националистам снова указали на их место в лакейской.
Когда-нибудь их время придет снова. Но этот раунд они, похоже, проиграли.

А в игре снова остается либерализм – который, конечно же, весьма близок гражданскому национализму. Либерализм терпеливо стоит в пикетах, перепрятывает каждый месяц Театр.док и носит цветы на Москворецкий мост. И эту китайскую пытку бедный Кремль может не пережить.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks