Законы гравитации и смывной бачок

24 января, 2020 12:00 пп

MayDay

Игорь Бродский поделился
Павел Селуков:

В Москве был. Болтал и писал, писал и болтал, короче, ничего не делал, а устал, как собака. Мама говорит, что я гравитацию плохо переношу. Лежи-лежи, говорит, не вставай! Перед отъездом меня бабушка оскорбила. Якобы, руки-крюки у меня, растут не из плеч и вообще бесполезные приблуды. Я так расстроился, так разуверился в своей мужественности, что у меня в поезде на проводницу не сразу встал. Жена бы на её месте смеялась, она в таких случаях всегда смеется и поёт: «Выпил брома на обед мой несчастный импотент!» А проводница, наоборот, заняла рот и ни звука почти.

В Москве меня сначала в гостиницу поселили, а потом, уже другой работодатель, в квартиру с красной комнатой. Там картина голой женщины на стене и фотка ядерного взрыва, а между ними надпись – Мы Счастливы! Я перед сном смотрел на эту экспозицию и думал — тёлка, секс, любовь, иллюзия счастья, насильственная смерть, а главное, всё безвкусное, вульгарное, как сама жизнь, вернее — биография. Смерть, кстати, всегда насильственная, умирать никто не хочет, всех обстоятельства заставляют или гравитация, или гены, или деньги, или враги, или ипотека, или машина, или мама. Даже тех, у кого ноги нет или …уя.

На четвёртый день я познакомился с музыкантшей из перехода. Она на скрипке играла, а я шатался в такт от виски. Мы как-то сразу друг друга недолговременно полюбили. Я виню в этом пять тысяч, брошенные мною в её футляр. Я хотел полтинник, а бросил пять. Протрезвел, конечно. Стою, пялюсь пронзительно. Не вынимать же, не бежать же, москвичи вокруг. Хорошо, что у меня башка, как Дом Советов. За минуту составил план. Иногда думаю — вот был бы я в деревеньке Фили, и история России могли бы пойти иным путём. А план такой: напоить скрипачку, привести её в красную комнату, в комнате склонить физкультурой ко сну, а пока она спит — вернуть себе капитал. Утром она, конечно, спросит — где мои пять тысяч? А я плечами красиво пожму и отвечу — прое…ала, ворона? Ищи теперь! Так я и поступил. Скрипачку звали Зоя. Рыжая дрянька с формами и ногами. Она мне сразу поддалась. У нее было пять тысяч причин это сделать. Дальше — понятно. Кабак, танцы, пососались. Люди творческие, мы быстро нашли общий язык. Не скажу, что я её не хотел, но вернуть капитал я хотел сильнее. И вот, значит, мы приперлись на фатеру. Пока я витийствовал над бокалами, Зоя ушла в ванную, где был и туалет. Ну, подмыться, там, или поссять. Дела житейские, мне не жалко, я — гуманист. Из ванной Зоя вышла пришибленной.
Я воззрился и спросил:
— Что такое?
Зоя замялась и побордовела:
— Понимаешь…
— Пока нет.
— Блин!
Зоя схватила стакашек виски и саданула его, как фронтовые сто грамм. По-мужски утёрла губы. Я тоже выпил. Мне стало страшно. Что это, думаю, она там — глистов, что ли, высрала? А Зоя посмотрела на меня прямо и говорит:
— У тебя бачок не смывает.
— А ты…
— Да. Я крышку закрыла. Ты не должен её поднимать, понял?
— Я ж не Дали, чё мне её поднимать? Щас всё починим.
Тут у меня в башке бабушкины слова всплыли. Руки-крюки, ага. Короче, взыграло. Починю, думаю, или умру, пытаясь. На бочок, как на грифона пошёл. С оскалом и крестовой отвёрткой. Открутил, снял крышку, позырил, отверткой потыкал, рукой пластмасски подергал — …уяк! — пошла водичка. Дальше всё было просто и быстро. Смыл, вые…ал, спи…дил, плечами пожал, распрощался. И номерок ещё взял для отвода глаз. ЛО-ГИ-КА! Человек, который стырил у тебя деньги, ни за что не обменяется с тобой телефонными номерами, это психологически недостоверно, а если обменяется, значит, он социопат, и ты по-любому в конце нехило при…уеешь. Но это не очень важно. Важно, что потом я прилетел в Пермь и сразу же пошёл к бабушке с женой и мамой. Маму у меня Владлена зовут. Я иногда пою: «Владлена — дочь Ибупрофена». А жену зовут Тамара. Я восемьдесят вешу, а она где-то сто. Я когда на неё злюсь из-за закрытой двери, всегда кричу — пи…дец ты тамара! А она — открывай, импотент, кажи прелести!
У бабушки я с порога о своем подвиге заявил. Я был переполнен светлым мужеством. Я лыбился и ликовал.
— Бабушка, тебе надо кое-что знать…
Тут я выдержал гроссмейстерскую паузу. Всю жизнь в шахматы играю, должно же во мне быть хоть что-то гроссмейстерское?
Бабушка посмотрела на меня прозрачными глазами. Тамара и Владлена метали из холодильника на стол. Я продолжил:
— В Москве, вот этими самыми руками, я починил смывной бачок!
И заозирался. Тамара резала хлеб. Владлена мыла графин. Они не испытали к моему успеху глубоких чувств. А бабушка вообще помолчала и говорит:
— Сам, наверное, сломал, вот и починил. Андерсон.
Я взвился. Я был сам не свой от несправедливости.
— Ничего не сам! Это Зоя сломала! Она ночевала у меня! Можно ей позвонить…
Я сначала не понял, что сказал, зато понял, что Тамара не режет хлеб. У бабушки ножи хорошей стали. На таких ножах перспективно умирать. Тамара шагнула в мой адрес и глухо, как алабаи рычат, спросила:
— Зоя?
Я отступил. Тамара прошипела:
— Кто такая, на…уй, Зоя?
— Скрипачка. Пилик-пилик.
Я побежал. Тамара за мной. В носках Слизерина и красной футболке «Бугагашенька», я очень свежо и по-новогоднему смотрелся на улице.
Я во всем виню гравитацию. Если б не она, я бы тогда не упал, жил бы сейчас с женой и двумя почками, и не читал бы Соло Монову в переходе на Центральном рынке. А если сначала посмотреть? Если зреть в корень? Без гравитации пятёрка бы ни за что в футляр не свалилась. Висела бы и всё.

Loading...