Vosp_Det_Sov_30

ЛЕНА ПЧЁЛКИНА ПРОДОЛЖАЕТ ДАРИТЬ НАМ ЛИТЕРАТУРУ СВОЕГО ОТЦА
Макс Бременер,

пусть не сошлось с ответом

глава седьмая здесь

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Валерий действительно придумал, как защитить ма­лышей, и очень скоро – на другой день. Когда, насвисты­вая, подбрасывая и ловя только что купленный батон, он шел из булочной, его остановил тренер юношеского спор­тивного общества. Так как Валерий пропустил несколько последних тренировок, то встрече не обрадовался. Но тре­нер ругать его не стал.

– Смотри, сегодня обязательно приходи, – только и сказал он, не очень-то сурово грозя Валерию пальцем. – Летом зачастил, теперь манкируешь.

– Точно приду! Я не манкировал, Федор Василье­вич… – начал Валерий, которого проняло, как всегда, если с ним говорили менее резко, чем он заслуживал. – Тут по­лучилось то…

Но Федора Васильевича отвлек проходивший мимо зна­комый, а повернувшись через минуту к Валерию, он спро­сил:

– Теперь-то здоров? – Будто Валерий только что жа­ловался ему на хворь.

И Валерий, опустив голову, как если б перед этим на­врал про болезни, ответил:

– Теперь – да.

На занятии боксерской секции, когда он снова после перерыва молотил по «груше», а слева и справа делали то же другие ребята, ему как раз и пришла в голову мысль…

Вечером, когда к парням, роившимся, как всегда, у во­рот большого двора в школьном переулке, присоединился Шустиков, – закурил, сплюнул, вообще начал было нето­ропливо обживаться в приятном обществе, – перед воро­тами остановился маленький отряд. Это были десять юных боксеров с одинаковыми чемоданчиками и руками, тяже­лыми даже на вид. Предводительствовал отрядом Валерий.

– Есть разговор! – обратился он к Шустикову и про­чим.

Боксеры окружили их полукольцом и опустили чемо­данчики на землю.

– Значит, вот, – сказал Валерий. – Если мальцов из нашей школы кто тронет… Ясно?

– А ты и есть защитник юных пионеров? – спросил парень, в котором Валерий узнал того самого, что осенью пристал к нему и Игорю.

– Вот-вот, защитник, – сказал из-за плеча Валерия товарищ по боксерской секции. – А дело так будет постав­лено: юный пионер, допустим, сам себе ненароком шишку набьет, а мы вас за бока будем брать. Вот как будет дело поставлено!

– Ты сперва до боков доберись! – хорохорился тот же парень.

– Хук – справа, хук – слева, и ты повис на кана­те, – пояснил Валерий.

– Хватит справа, слева – не надо, – сказал коллега Валерия.

– Все понятно? – осведомился Валерий.

Юные боксеры сделали шаг вперед и сжали кулаки. На языке военных это называется демонстрацией силы.

– Нужна нам ваша мелюзга! – осторожно огрызнулся кто-то.

– А тогда – р-разойдись! – скомандовал Валерий.

Приятелей Шустикова было не меньше, чем боксеров, но они оценили силы противника. Со словами: «Неохота связываться, а то б я им…» – парни стали независимо оттягиваться в глубь двора. И тут Шустиков, который в продолжение всего обмена любезностями помалкивал – покуривал, чмокая при затяжках, с видом бесстрастного наблюдателя распри, – поднялся на крыльцо и хрипло крикнул Валерию:

– Довоюешься, сволочь! – и рванул на себя боль­шую, обитую войлоком дверь.

Но то ли дверь отсырела (крыльцо было запорошено снегом), то ли, против обыкновения, заперта – так или иначе, она не распахнулась. А Валерий в несколько прыж­ков достиг крыльца, обхватил Шустикова, повернул к себе спиной и прижал грудью к скрипнувшим, качнувшимся перильцам.

Высвободиться Шустиков не мог. Заступничество при­ятелей выражалось в покрикиваниях, вроде: «Чё те от не­го надо?!» – бодрящих, но, в сущности, безрезультатных. На секунду Алексею показалось, что Валерий, навалив­шийся на него всей тяжестью, его отпустил. Однако через мгновение Саблин внезапно приподнял Шустикова за шта­ны и ворот над перильцами, встряхнул, багровея от уси­лия, и разжал пальцы.

Расстояние до земли, вернее – до мягкого сугроба, рав­нялось полутора метрам. Лететь было недалеко, хотя и унизительно.

Нырнув в снег (он ударился только коленями), Шусти­ков сразу же вскочил, равномерно облепленный снегом. Валерий, отступивший к своему отряду, сказал:

– Пока!

И тут заливисто захохотал трехгодовалый мальчонка, насыпавший совком снег в игрушечный грузовик, который он, сопя, тащил за собой на тесемке в глубь двора. Маль­чонка движением, уморительно-неожиданным для такого маленького, кинул в сторону совок, сел в снег (а пропади все пропадом, дайте посмеяться вволю!) и захохотал безудержно, как хохочут маленькие в кукольном театре, ко­гда разойдутся.

Он смеялся, конечно, не посрамлению хулигана, а про­сто тому, что большой дядя вывалялся в снегу, как ма­ленький, и вытаскивает снег из-за пазухи, из карманов, из рукавов, где никогда у больших не бывает снега.

Шустиков подскочил к нему, рявкнул что-то и вдруг пнул ногой грузовичок, так что тот упал в угольную яму.

Няня поспешно сказала маленькому:

– Пускай… подумаешь! Он уже плохой был, этот грузовик, старый совсем, а у тебя новый есть, и еще за­водной папа тебе купит. Посадишь в него солдатиков – ка-ак помчит твой автомобиль!

Малыш страдальчески сдвинул светлые брови, решая, горевать ли. Потом глотнул, встал, крикнул Шустикову вслед:

– У него все равно колеса не крутились!

 

Шустиков буквально ворвался к Костяшкину. Он ред­ко заходил к нему раньше, потому что Костяшкин каждый день сам являлся к Алексею и они вместе проводили вре­мя во дворе. Но всю последнюю неделю Костяшкин поче­му-то носа не казал. Это озадачивало Шустикова, он подо­зревал, что тут что-то нечисто, так как Костяшкин избегал его и в школе, однако спрашивать, в чем дело, из самолю­бия не желал. Много чести для Васьки Костяшкина!..

Но, после того как Валерий на глазах всей компании бросил его в снег, Шустиков побежал к Костяшкину. Не затем, чтоб узнать наконец, почему Васька отбился от компании, а затем, чтобы выместить на нем злость, «пси­хануть» всласть… Что Костяшкин снесет, стерпит, в этом он не сомневался. Васька был тряпкой.

– Ты где пропадаешь? – с порога накинулся Шусти­ков на приятеля. – Когда надо – тебя нет! – Он громко выругался, не заботясь о том, что его могут услышать Васькины соседи. Он был действительно вне себя.

Костяшкин знал, что Алексей не бранится, когда по­близости незнакомые люди, он дает себе волю лишь в тес­ном кругу «своих» ребят.

– Чего к нам ходить перестал, а? – наседал Шусти­ков. Алексея возмущало, что Костяшкин, обладавший не­малой физической силой и только за то пользовавшийся его уважением, не оказался рядом с ним как раз тогда, ко­гда мог пригодиться.

– Я, Леша, потому не хожу… – начал Костяшкин и забегал глазами по комнате, точно ища лазейку. – Вообще я решил кончать бузу! – закончил он. Бухнулся на диван и небрежно засвистел.

Шустиков сел рядом.

– Ты про что? – спросил он.

– Про то. Я в комсомол, может, вступать буду, – сообщил Костяшкин с улыбкой, чтобы, в случае если Алексей впадет в ярость, можно было обратить все в шутку.

Шустиков отозвался презрительно:

– Примут тебя, как же!

– А чего ж! Заслужу – примут.

– Чем же ты заслужишь? – Шустиков насмехался.

– Заслужу, Не бойся.

– Потому ты, значит, и решил бузу кончать?

– Правильно. – Это Костяшкин сказал облегченно и благодарно. Вот, мол, своим наводящим вопросом ты мне помог все объяснить без лишних слов.

– И когда ж, думаешь, тебя примут?

– Может, в мае, – неохотно ответил Костяшкин.

Он как будто жалел, что сказал когда; наверное, боял­ся сглазить.

Шустиков с сосредоточенной прищуркой смотрел на приятеля. Как так? У Васьки появились свои планы. И Васька без него их составляет, не открывает их ему. А он-то уверен был, что у Костяшкина не может быть в голове ничего, кроме того, что внушал ему он, Шустиков.

Алексей был удивлен, как человек, который обнару­жил бы в ящике своего стола незнакомые вещи, неведо­мо кем и когда туда положенные. Ведь ключ от ящика был у него…

– Я тоже в комсомол вступать буду, – сказал неожи­данно Шустиков.

– Ну и все! – Костяшкин просиял. – Значит, на па­ру! Я ж говорил: кончать бузу! А ты волком глядел!

– Я, между прочим, ничего кончать не собираюсь, ясно? – сказал Шустиков холодно. – А в комсомол меня, будь уверен, примут не когда-нибудь, как тебя. Очень ско­ро примут! Понятно?

Алексей с удовольствием взглянул на обалдело вытя­нувшуюся физиономию Костяшкина и шагнул к двери.

– Постой! – остановил его Костяшкин.

Он ничего не понимал. Он до сих пор считал, что мож­но выбрать что-нибудь одно. Можно бузить (это означало для Костяшкина бить баклуши, озорничать, совершать поступки, за которые приглашают в милицию) и можно взяться за ум (это означало готовить уроки, читать книж­ки, жить так, чтобы никто худого слова о тебе сказать не смел, и, наконец, вступить в комсомол).

Но вот Шустиков за ум не берется, а в комсомол по­дает. Нелепо.

Хотя Костяшкин не раз в своей жизни поступал сквер­но и глупо, ему всегда было противно притворство. Если его справедливо в чем-нибудь упрекали, он отмалчивался, отпирался односложно, но ничего не сочинял в свое оправ­дание. Точно так же он не таил от домашних, с кем водит компанию, хотя бы у его приятелей и была дурная слава. В своей неправоте Костяшкин был прям, а не изворотлив. Действий ловчилы он не понимал, если тот сам их ему не растолковывал.

– Врешь ты, – сказал он Шустикову, – что в комсо­мол подашь. Тебя, конечно, все равно не примут. Да тебе самому не нужно. На кой?

– Значит, нужно, – ответил Шустиков.

Костяшкин смотрел на приятеля, и впервые тот раз­дражал его так…

– Не может быть, чтоб тебя приняли, – сказал Ко­стяшкин.

– Поглядим.

Костяшкин отвернулся. Шустикову не о чем больше было с ним говорить. Васька вышел из повиновения. Он держался настолько независимо, что и цыкать на него бы­ло бесполезно – Алексей чувствовал: не помогло бы. Нуж­но что-то изобрести…

– Ну ладно, – сказал Шустиков.

– Пока, – не оборачиваясь, ответил Костяшкин.

 

После стычки с Шустиковым у Валерия было победное настроение. Рассказал он о случившемся сначала одной Лене – чтоб знала, что он не только придумал, но пред­принял кое-что для защиты своих пионеров. О поединке с Шустиковым он умолчал, не желая оттенять собственной доблести.

– Так они и капитулировали, даже отомстить не по­сулили? – переспросила Лена.

– Нет, – ответил он, дивясь, что Лене недостает имен­но конца истории, им обрубленного.

– М-да, – сказала Лена. Она не осуждала и не вос­торгалась, и Валерий, который ожидал, что она разделит его настроение, был обескуражен.

Встретив на перемене Леню Хмелика и Гену Конева, он рассказал всю историю им. О том, как бросил Шустикова в снег, он тоже упомянул, но без подробностей, чтоб не получилось хвастливо.

Мальчики пришли в восхищение. История распростра­нилась со скоростью звука. Валерия обступили. Наруши­лось нормальное движение по коридору. После замечания дежурного толкучка прекратилась, но пятиклассники сле­довали за Валерием цепочкой, выспрашивая подробно­сти, которые тотчас передавались по цепочке же из уст в уста.

Они допытывались, с какой высоты летел Шустиков, получил ли он предварительно тумака, не схлопотал ли напоследок по шее. Они торжествовали, но им было мало того, что произошло.

На следующей перемене Валерий походя услышал всю историю в пересказе Гены Конева. Со слов Гены выходи­ло, что он поднял Шустикова за штаны и за волосы, а на прощание «так звезданул по уху, что тот зарылся носом в снег».

– По уху я его не бил, – заметил Валерий, сдержанно отклоняя такое преувеличение своих заслуг. – И этого не говорил.

– Нет, говорили! – пылко возразил Хмелик. – Я сам слышал!

– И я тоже, – присоединился Конев. – Вы сами ска­зали.

– Я очень хорошо помню! – с горящими глазами твердил Хмелик.

И, хотя Валерий знал наверняка, что это не так, он не стал отпираться. Глупо и бесполезно было спорить, призы­вать кого-то в свидетели…

– Ладно, говорил, – буркнул он и улыбнулся, уступая ребятам вымышленную оплеуху.

На него смотрели уважительно до обожания, чуть при­открыв рты, а Хмелик – как-то нестерпимо преданно.

– Я пойду, – сказал Валерий.

В противоположном конце коридора его нагнал Гена Конев.

– Мы вас, имейте в виду, тоже не подведем, – заго­ворил он торопливо. – Вы, наверное, знаете… Вам, навер­ное, уже наша классная руководительница сказала, да? В общем, я двойку на географии схватил… Так я завтра исправлю. А там еще с одним Хмель возится…

Зазвенел звонок. Конев, махнув рукой, убежал.

И Валерий вошел в класс, весело раздумывая о стран­ном способе повышения успеваемости, который нечаянно применил.

Победное настроение Валерия рассеялось на большой перемене. Передавался первый выпуск радиогазеты «Школьные новости». Не меньше половины выпуска занял фельетон Зинаиды Васильевны Котовой о нарушителях дисциплины.

Может быть, помещенный в стенгазете, фельетон не приковал бы к себе внимания ребят, как не вызвала бы особого интереса речь Котовой о том же на собрании. Но первая передача по школьному радио – это было событие. К тому же фельетон читала девочка-диктор, подражая дикторам настоящего радио, и можно было гадать, чей это голос. Словом, передачу, шикая друг на друга, слушали на всех этажах.

В фельетоне говорилось сначала об уже, засунутом кем-то в портфель учительницы русского языка и лите­ратуры. Хозяин ужа был назван «воскресителем нравов дореволюционной гимназии». «Воскресителю» предлага­лось повиниться.

Дальше фельетон посвящался «дикарству» ученика 5-го «Б» Хмелика. Получалось, что Хмелик метил со дво­ра снежком не только в форточку, но непосредственно в классный журнал. Для уничижения Хмелика, а также пото­му, что это был фельетон, употреблялись славянизмы: «притча во языцех», «витать во облацех» и «иже с ними», на которых неопытная дикторша всякий раз спотыкалась,

«Притчей во языцех» объявлялся поступок Хмелика, «витал во облацех» (и притом, как ни странно, «оказался не на высоте»!) совет дружины; кто такие «иже с ними» – уточнено не было.

За передачей последовал звонок на урок, так что Ва­лерий не успел даже повидать Хмелика. Жалея, что не может сейчас же чем-то его подбодрить, он со злостью думал: «Стоило трудиться столько, радиоузел этот соору­жать, чтоб голос Котовой теперь на всю школу гремел!» Это было до того досадно, что Валерий вспомнил с оттен­ком неприязни даже об общей благодарности Станкину за то, что тот наладил узел… «Да ведь Станкин же редактор «Школьных новостей»! – всплыло у него в голове. – Ну, подожди, я тебе мозги прочищу!»

Он немедленно написал Стасику записку: «На переме­не обязательно нужно поговорить о весьма серьезном. Ва­лерий».

Станкин, не скользнув по записке взглядом, сунул ее в парту.

Это был его обычай – он не отвлекался на уроке ни на что постороннее. К этому привыкли так же, как к то­му, что Стасик Станкин не подсказывает, ни при каких условиях не передает шпаргалок, не признает почти об­щепринятого у ребят отрывисто-грубоватого тона.

Ко всему этому привыкли не сразу. Валерий учился со Стасиком в мужской школе и видел, как трудно при­ходилось ему, когда он ни за что не отступал от «прин­ципов». На Станкина многие одноклассники смотрели косо.

Можно считать шпаргалку злом и все-таки негодовать, что в исключительный момент тебе ее не передали, хотя это было просто и безопасно сделать. А Станкин не пере­давал… И не по зловредности – это скоро все поняли, – а потому, как выражался он, припертый к стене, что «это шло бы вразрез с принципами, которые считаю верными».

Уважая Станкина за эту стойкость, Валерий до послед­него времени не считал его «своим».

В последний год Станкина резко отличало от других ребят (хотя сам он этого совсем не подчеркивал) то, что будущее его было определено. Он занимался физикой, по­мимо школы, в кружке при физическом факультете уни­верситета, участвовал в олимпиаде и был награжден ву­зовскими учебниками по физике. Никто не сомневался, что его примут на физфак, как и в том, что «Станкин идет на медаль».

Сам он, когда говорили об этом, скромно пожимал плечами, хотя чувствовал себя, вероятно, довольно уверенно. На уроках физики он никогда не «выскакивал», несмотря на то что в решении задач, например, был ис­кушен никак не менее преподавателя.

И все-таки если что и отделяло сейчас Стасика от ре­бят, то не его свободная, взрослая речь (многие в девя­том классе стали говорить свободнее и взрослее) и не его особая непримиримость к шпаргалке, а именно предрешенность его послешкольной судьбы. Для остальных то, что последует за экзаменами на аттестат, было в совер­шенном тумане. Не то завод, не то институт, может, техучилище, может, отъезд на необжитые земли… Неизвест­но, кем станешь… А в лице Станкина, безусом и безборо­дом, казалось, были уже черты, которые и в облике будущего профессора могли бы остаться неизмененными.

– Слушай, редактор, а ведь ты сегодня в первом вы­пуске такую ерунду напорол!.. – сказал Валерий Стасику, когда урок кончился и учитель вышел из класса. – Теперь распутывай, друг!

– В каком отношении? – хладнокровно спросил Станкин.

– В том! – раздраженно ответил Валерий. – В фелье­тоне.

– Что касается этого материала, – с расстановкой произнес Стасик, – то его, к твоему сведению, моя редак­торская рука вообще не касалась. Я там, между прочим, намеревался придаточное предложение переделать в при­частный оборот, а потом не стал, знаешь ли…

– Плевал я на причастный оборот! – вспылил Вале­рий. – Какую вы загнули ерундовину со снежком!

– Ты считаешь, раздули? – осведомился Станкин, неумолимо оставаясь в рамках мирной беседы. – Возмож­но… Но лично я, вообще говоря, не сочувствую тем, кто за­брасывает в класс снежки.

– Я, что ли, им сочувствую! – заорал Валерий, вы­веденный из себя спокойствием и округлыми фразами Стасика. – Да Хмелик-то тут при чем?!

– А, так конкретно Хмелик, по-твоему, зря попал в фельетон?

– Правильно, Стасик, – сказала Лена вкрадчиво, ласково и жалостливо, как говорят взрослые с маленьким несмышленышем. – Правильно, умница!.. А сейчас я тебе лучше еще объясню. Икс кинул в окно снежок. Так, Стасичек?.. А Валерий – видишь этого мальчика, его зовут Валерий Саблин – Валерий утверждает, что икс не най­ден, что икс не есть Леня Хмелик. Видишь, как просто?..

– Я этого парнишку как раз не знаю, – слегка расте­рялся Станкин.

– Я его знаю! – с вызовом ответил Валерий.

– Погоди, – отстранил Валерия подошедший Гайду­ков. – Кончайте вы воду в ступе толочь!.. Станкин! Ты мой велосипед видал?

– Видал, – ответил озадаченно Станкин. – Но, собс…

– Подходящая машина?

– Да. А, собс…

– Нравится?

– Безусловно… – Станкин не успевал выразить недоумения между быстрыми, короткими и властными вопро­сами Игоря.

– Так вот: если от забора во дворе ты хоть одним снежком из десяти угодишь в форточку вашего класса – или нашего, все равно, – велосипед – твой! Безвозмездно! За одно попадание…

Неожиданное предложение Гайдукова всех развесели­ло. Ляпунов, который особенно загорелся, настаивал, чтоб после уроков Станкин выполнил упражнение, заданное Игорем, при всем классе, и уже оповещал одноклассников о предстоящей потехе.

– Собственно… – сосредоточенно проговорил Стан­кин только потому, что уже два раза начинал произно­сить это слово. (Он всегда заканчивал начатое.) – Не исключено, что я… – Стасик с беспокойством взглянул на воодушевленно суетящегося Ляпунова, – не попаду в фор­точку. Из этого следует…

– …что одиннадцатилетний мальчишка подавно в нее не попадет! – докончил стремительно Игорь, рядом с ко­торым не только обстоятельный Стасик, но и кто-нибудь порасторопнее частенько выглядел мямлей.

– Дашь опровержение, понял? – бросил Валерий за­тюканному редактору и поспешил на третий этаж, в 5-й «Б».

…Пятиклассники интересовались единственно спор­тивной стороной поступка Хмелика. Они пропустили ми­мо ушей ядовитые слова, сказанные в осуждение Лени по радио: эти слова были частью чересчур мудреными, а частью привычными – и тоже слишком.

Хмелик был для ребят из параллельных классов, сбегавшихся на него поглядеть, пареньком с завидно меткой рукой, который ловко созорничал, но – случается со все­ми! – попался. И они спорили без устали: мог Хмелик угодить через форточку в класс с первого раза или не мог? Многие настаивали, что сначала был недолет и только по­том уж – попадание… Гена Конев повторял всем любопыт­ным одно и то же:

– Хмель ни в какой класс ничего не закидывал. Мы с ним играли в снежки и ни от кого не прятались, его и увидели из окна. А он даже мне снежком не влепил!

Иногда Конев еще добавлял:

– У него вообще по физкультуре тройка.

Увидев вместо мускулистого дискобола худенького, смирного и печального мальчика с тройкой по физкульту­ре, любопытные расходились. Что касается одноклассников Хмелика, то их не нужно было убеждать, что Леня не ви­новат. Они сочувствовали ему. И лишь две одноклассницы преследовали Хмелика коварным вопросом:

– Леня, почему у тебя в волосах нет пера?..

Если б Хмелик клюнул и спросил: «Почему у меня должно быть перо?» (на это девочки очень рассчитыва­ли), – тут бы они ему великолепно ответили: «А дикари без перьев не бывают!» И получился бы намек на «дикар­ство», о котором говорилось в фельетоне.

Но Хмелик рушил хитрые планы девочек: на их во­прос, такой нарочно нелепый и интригующий, он не отзы­вался вовсе… Он шагал по коридору и молчал, кто бы с ним ни заговаривал.

К нему подошла классная руководительница.

– Как это тебя угораздило, Леня? – спросила она, со­крушенно качая головой.

Гена Конев тотчас принялся энергично объяснять:

– Он никуда ничего не закидывал!.. Мы с ним… – В заключение Гена напомнил о тройке по физкультуре и для наглядности помял в пальцах дряблый бицепс Хме­лика. – Пощупайте сами, – предложил он классной руко­водительнице.

Однако классная руководительница не стала щупать бицепс, а продолжала качать головой – совсем слабо, едва-едва: так качают головой уже не в укор другому, но в такт своим мыслям… Учительница оставила ребят, сказав, что вечером зайдет к Хмелику домой. А к Лёниному бицепсу протянула было руку староста. Леня резко, обозленно вы­рвался.

– Хмелик, почему у тебя в волосах нет пера? – уста­ло и безнадежно вопросили в этот момент упрямые де­вочки.

– Почему у меня должно быть перо?.. Какое пе­ро?.. – внезапно откликнулся Хмелик, озираясь по сторо­нам, точно не очнувшийся от сна.

– А дикари без перьев не бывают! – дружно, радостно крикнули обе девочки, не веря себе, что Леня все-таки поймался на их удочку.

Хмелик прыгнул вперед и без звука, с остервенением дернул за косы обеих девчонок сразу. Те, заголосив, даже присели от боли. Он развязал им ленты и, возмущенно сопя, отошел.

Девочки повели себя по-разному. Одна легко отвела душу, произнеся: «Дурак!» – после чего быстро распле­ла и заново заплела косу. Другая не стала приводить себя в порядок, а, причитая: «Пусть все увидят, что он наде­лал, пусть ему будет, пусть ему будет…» – направилась в учительскую. Впрочем, она намеревалась скорее попугать обидчика, чем действительно пожаловаться.

Эта девочка и попалась прежде всего на глаза Вале­рию, когда он поднялся на третий этаж.

– Кому это «пусть будет»? – спросил Валерий. – А, Ветрова?

Девочка подумала, что ответить вожатому, который все-таки тоже школьник, не значит наябедничать, и ука­зала на Хмелика. Тут возле них очутилась Наталья Нико­лаевна. Наталья Николаевна была учительница. Правда, сегодня она почему-то повязала красный галстук, что удивляло, но все-таки учительница… Ветрова запнулась.

– Ну, кто обидел? – спросила Наталья Николаевна, положив Ветровой на голову руку. – Я с сегодняшнего дня старшая вожатая. Мне теперь все надо знать. – Она слегка взъерошила девочке волосы.

Участие разбередило почти улетучившуюся обиду, и Ветрова, всхлипнув, призналась:

– Хмелик чуть косу не оторвал! – Но тут же добави­ла: – Его сегодня зря по радио обругали… А вообще-то он тихий.

– Приходите ко мне после уроков все – Хмелик, ты члены совета отряда, – велела Наталья Николаевна, – звеньевые тоже. И вы, Валерий. Будет совет дружины. В пионерской. Разберемся в фельетоне, сообщим потом в «Школьные новости», что думаем… Почему без галсту­ка? – Последнее относилось уже к проходившему мимо пятикласснику Тишкову: Наталья Николаевна входила в круг своих новых обязанностей.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks