Я, обезьяний урод, или История эволюционизма в России

1143

С точки зрения обезьян, люди – несусветные уроды.

Имеется в виду, что обезьяны, – это вне всякого сомнения вершина творения. А эти, люди, людишки – какие-то твари, выпадающие из любых возможных схем развития.

В принципе, тут недалеко и до Аристотеля, прости господи. Чью лестницу существ доработал и ввёл в употребление швейцарский натуралист Бонне в XVIII веке. Дескать, всё живое развивалось, и без видимых границ, – от неодушевлённого к одушевлению. Таким образом, не имея ничего общего с эволюционизмом, именно теория Аристотеля легла в основу идей Чарлза Дарвина.

Неспокойный суицидальный Мечников круто обошёл Дарвина на повороте, подхватив Бонне и резюмировав, что человек, мол, и вовсе представляет собой не что иное, как остановку развития человекообразной обезьяны(!). Единственно, более ранней эпохи. У него-то, кстати, я и высмотрел название «обезьяний урод». Только урод не с эстетической, а чисто зоологической точки зрения. То есть урод конкретный. Без обиняков. Выродок.

Человек, по Мечникову, – необыкновенное дитя человекообразных обезьян. Дитя, родившееся по ошибке с гораздо более развитым умом и мозгом, чем у его родителей. С непомерно развитыми кистями рук. Но… увы и ах, с чрезвычайно недоразвитым обонянием. Сиречь с абсолютно отсталым социальным чутьём. Что и привело его впоследствии на облучок знаменитой повозки Гиляровского. Везущей по Тверской… говно. Да-да, его самое, родное!

Помните выразительнейшую сценку Гиляровского из московского уклада жизни?

«В темноте тащится ночной благоуханный обоз – десятка полтора бочек, запряжённых каждая парой ободранных, облезлых кляч…» – начинает репортаж Гиляровский.

Лошадью понукает «золотарь» – так звали в Москве ассенизаторов. Обоз подпрыгивает по мостовой, расплескивая содержимое на брусчатку. Многие спят «за рулём»: лошадь сама доставит повозку к месту назначения. Один «золотарь» с наслаждением грызёт большой калач, который держит за душку.

Вдруг через площадь по Тверской и Охотному ряду мчит бешеная пожарная четвёрка с вёдрами, баграми и взъярённо-красными от недосыпа (хотя вряд ли от недосыпу) лицами. Опрокидывая «золотую» бочку к чёртовой матери.

Телега вверх колёсами!

В луже разлившейся жижи говна барахтается «золотарь»… Высоко подняв над головой руку, чтобы не испачкать своё лакомство.

Представьте картинку: разлитое повсюду народное «добро», и в нём, по шею, до подбородка, – «золотарь», разве что не глотающий зловонную жижу. Высоко вверх вытянувший калач. Ведь это последнее лакомство, которое у него есть: до зарплаты ещё неделю ждать.

И вот этот несчастный «золотарь» – я. И разлито по кругу – моё. И думаю я в этот момент не о том, как спасти оттуда свою шкуру. А о том, что как же хорошо, что в буфет – по указанию Императора! – завезли именно калачи. А не булки. Поскольку калач крайне удобен. Его можно ухватить за ручку и не выпускать, даже будучи по уши в дерьме. А булку грязными руками брать не совсем удобно.

«Слава Императору! – несмотря ни на что кричу я-«золотарь», обезьяний урод. Так и не сумевший эволюционизировать в человека. Ведь в руках у меня калач, а не булка: – Слава Императору!»