4179238_large

Александр Феденко: Году литературы, ярко начавшемуся с пожара в библиотеке, посвящается.

Эпоха бумажных книг действительно уходит. Это естественно, уносятся прочь старые привычки, предметы времени, имена. Стираются из жизни и из памяти.
Вспомнил я тут… даже не историю, а просто – вспомнил.

 Два года назад умерла соседка — бабушка. Жила она одна, была очень живая для своих 98-ми, доброжелательнаяи без всякого старческого слабоумия. Но старость, а то и сама смерть, просто взяли свое.

До этого я бывал у нее иногда. Первый раз она пригласила в гости, когда увидела моих детей– позвала их пить чай с конфетами. Позже с детьми же заходил я к ней еще несколько раз. Им нравилось. Детям мало нужно для радости. Старикам иногда тоже.

А потом она умерла. Тихо так. Уже спустя некоторое время от соседей узнал.

И вот, однажды, постучал в дверь ее сын, сам уже пожилой.

— Извините, вам что-нибудь из мебели, из посуды нужно? Я квартиру освобождаю. Просто вы ведь, я знаю, недавно переехали – вдруг что-то пригодится?

— Спасибо, — говорю, — ничего не нужно.

И собираюсь дверь закрыть.

— А книги? – менее уверенно спрашивает он. – Может быть книги?

Я замешкался.

— Вы зайдите – посмотрите сами, – говорит.

Я зашел. Книг было много. Библиотека оказалась очень пестрой, в основном 30-60гг. Хватало и мусора. Например, зарубежной прозы, идеологически годной тогда, и лишь поэтому издававшейся. Много довоенных книг.

— Забирайте все, вместе с полками. Все равно выброшу.

Но я начал отбирать то, что было интересным. И откладывать в сторону заведомо не мое, не имеющее шансов быть прочитанным мною.

Накопившуюся стопку я уносил к себе и возвращался. Еще одну. Когда я понял, что прошло уже два часа, а стеллажи не кончаются, я ускорился: перестал листать каждый томик, а побежал взглядом по корешкам. Томики стояли, как приговоренные у стенки, затылком ко мне. И кому-то везло быть выдернутым из шеренги, а нетронутые были обречены и оставались стоять без шансов на апелляцию и на справедливый читательский суд. Некоторые из них не выдерживали и безвольно падали вбок – в образовавшиеся пустоты.

Забрал я и часть полок, т.к. расставлять все перенесенное к себе было некуда.

Напоследок сосед предложил еще раз посуду, я увидел те самые чашки, из которых мы со старушкой пили чай, но отказался.

Прошло два года. Что-то из сохраненного читалось, что-то оказалось мусором. Но я вдруг поймал себя на том, что эти книги дают мне отдельное ощущение, не связанное с самим чтением. И которого нет от остальных, стоящих дома. Неосознаваемое воспоминание о жизни ушедшей бабушки-соседки, о радости, с которой она встречала моих детей, хотела увидеть этот детский восторг жизни, который мгновенно рождается в них, стоит лишь угостить их конфетой. Ни о чем таком ностальгическом я и не думал за эти два года. Но сейчас вдруг вспомнил, что оно возникало внутри и раньше, когда я лез на полку и видел там ее книги. Просто не замечал или не понимал этого.

В этом году ей исполнилось бы сто лет. И в сто лет такой острый ум, добродушие. Выходит, пока эти книги будут стоять в моем шкафу, она будет чуть-чуть жива…

 

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks