6765978984ef89b86d967f3b807-600-tw

ЛЕНА ПЧЁЛКИНА ПРОДОЛЖАЕТ ДАРИТЬ НАМ ЛИТЕРАТУРУ СВОЕГО ОТЦА
Макс Бременер,

пусть не сошлось с ответом

глава четвёртая здесь

ГЛАВА ПЯТАЯ

Валерий немало удивился бы, если б узнал, что в тот же вечер в гостях у Ксении Николаевны был… Костяшкин. Но еще более удивлен был приглашением в го­сти сам Костяшкин. Приглашение в милицию озадачило бы его гораздо меньше. Нетрудно было бы догадаться, что стало известно о каких-то его грехах, не слишком, впрочем, серьезных. Зачем его позвала к себе Ксения Ни­колаевна, он понять не мог.

Костяшкин считал, что смыслит кое-что в жизни. Бо­лее того, он даже считал себя человеком опытным, иску­шенным и видящим все насквозь. Кроме того, он был уве­рен, что очень хитер.

Он знал, что если вызывают к директору, то будет нагоняй и надо обещать исправиться. Но сдержать обе­щание – необязательно: если он обманет, от него все равно не отступятся, из школы не исключат. Одуматься никогда не будет поздно. Он знал и то, что в милиции его могут только стыдить, потому что за мелкое хулиганст­во ребят не сажают. Пока стыдят, не надо перебивать, – так скорее отпустят.

Если мать проведает о чем-нибудь и потом на него на­пустится, то тут надо громко захныкать, – мать разжа­лобится, что он у нее такой нервный, и дело с концом.

Вот оттого, что он знал кое-какие вещи подобного ро­да, Костяшкин казался самому себе хитрым и бывалым.

Однако смекнуть, зачем его пригласила к себе Ксения Николаевна, ему никак не удавалось.

Костяшкин вошел в квартиру Ксении Николаевны, точно в западню, беспокойно и незаметно озираясь. Ксе­ния Николаевна провела его в комнату и сказала:

– Подожди немного, я только за чайником схожу, – и неторопливо отправилась в кухню.

Она была в мягких домашних туфлях, и походка у нее тоже была домашняя – менее энергичная, чем в школе, более старческая, чуть шаркающая. Костяшкин слышал ее удаляющиеся шаги и с любопытством осматривался вокруг. У окна – маленький письменный стол с тяжелой стеклянной чернильницей. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый плюшевой скатертью, и на нем морская раковина-пепельница. В простенке между окнами – не­сколько фотографий молодого парня. На одной он снят смеющимся, растрепанным, в надутой ветром рубашке – на берегу моря. На другой – идущим по дороге, с рюкза­ком, альпенштоком, в соломенной шляпе. На третьей крупно снято лицо…

По-видимому, этот парень – сын, но живет в другом месте, потому что кровать здесь только одна.

Бывают такие комнаты: войдешь – и сразу почувству­ешь, что тут с тобой не может произойти ничего дурного. И тревога Костяшкина совершенно рассеялась в тепле и тишине чужого жилья. Только скованность осталась. Ко­гда вошла Ксения Николаевна, он поднялся со стула рез­ким, нерассчитанным движением, точно рассеянный уче­ник в классе, проморгавший момент появления педагога.

«Он больше напоминает оболтуса, чем негодяя, ей-бо­гу…» – подумала Ксения Николаевна. (В чем его подо­зревают, она знала от Гайдукова.)

– Чаю хочешь? – спросила она вслух.

Костяшкин помотал головой.

– Ну, тогда потом, – сказала Ксения Николазвна. – Я, понимаешь, сегодня вознамерилась по хозяйству вся­кие недоделки ликвидировать. – Она говорила так, точ­но он нагрянул к ней без предупреждения и теперь ей приходится его просить подождать немного. – Тут мело­чи кое-какие, до которых руки не доходили; занавески повесить, то да се – минут на пятнадцать работы.

– Ладно, пожалуйста, – пробормотал Костяшкин, ста­новясь в тупик.

Ксения Николаевна взяла карниз, стоявший в углу.

– Ты мне не поможешь немного? – спросила она.

– Я сам, давайте, – ответил Костяшкин.

Через минуту, стоя на высокой табуретке, он уже при­бивал над окном карниз, а Ксения Николаевна наблюда­ла снизу, чтоб не получилось криво.

– Так, – сказала она, когда Костяшкин спрыгнул на пол. – Безусловно, у тебя это вышло лучше и быстрее, чем если б я взялась. Теперь, если не устал, пособи мне еще в одном.

– Отчего ж устал?..

– Ну, тогда попробуем вдвоем передвинуть немного этот платяной шкаф. Я только сперва вещи из него выну.

– Да зачем? – Костяшкин, примериваясь, оглядел шкаф, потом цепко обхватил его, прижавшись к дубовой дверце грудью и подбородком, и сделал несколько трудных мелких шажков. Шкаф, перемещаясь, оставлял на паркете блестящие вдавлины.

– Спасибо, – сказала Ксения Николаевна. – Я, при­знаться, не думала, что один человек в состоянии сдви­нуть с места такую махину.

Костяшкин улыбнулся – довольно и глуповато. Он был не просто падок на похвалы – он поистине не мог без них. За что и от кою их получать, было для него вто­ростепенно, чтоб не сказать – безразлично. Его никогда не хвалили за усердие в учении – слишком слабо он учился. И, может быть, больше всего привлекало его в озорной и по сути хулиганской компании то, что прияте­ли охотно и громогласно хвалили его за ухарство. «Си­лён!» – кричали они, приветствуя какую-нибудь его вы­ходку, и он блаженствовал.

– Теперь, я считаю, можно все-таки выпить чайку, а? – спросила Ксения Николаевна.

Костяшкин не возражал. После того как вбил в стену два гвоздя, передвинул гардероб и заслужил похвалу, он чувствовал себя гораздо свободнее.

Они пили чай с кизиловым вареньем, которое брали из розеток маленькими ложечками с витыми ручками.

– Кисло немного, зато с витаминами, – сказала Ксе­ния Николаевна.

– Ага, – согласился Костяшкин.

Варенье было вкусное. Чай – душистый. Одна беда – рот расползался в ухмылку. Дело в том, что Костяшкин представил себе вдруг, какие рожи скорчили бы прияте­ли – например, Шустиков,– увидя, как он попивает ча­ек с заслуженной учительницей и депутатом Ксенией Ни­колаевной. Шустиков прямо ошалел бы, рот разинул… От этих мыслей становилось щекотно. Удерживать смех – почти невмоготу. И не думать о Шустикове он был тоже не в состоянии. От старания сохранить при­стойное выражение лица Костяшкин буквально взмок.

В последнее время Шустиков занял особое место в жизни Костяшкина. Это был не просто приятель – по­мощник в беде, спутник в развлечениях, советчик. Нет, это был приятель-указчик. Костяшкин и не пытался с ним быть на равной ноге.

Никто не объяснял Костяшкину смысл жизни так ко­ротко и просто, как новый приятель. По словам Шустикова, все умные люди были ловчилы. Например, его дядя, зубной техник, обжуливал клиентов так, что комар но­су не подточит. На каждой золотой коронке он наживал полграмма, а то и грамм золота. У него была дача, обстав­ленная мебелью красного дерева, и каждый год он ездил в Сочи. Дядя был восхитительный ловчила. Учителя, го­ворил Шустиков, также ловчилы. Они только стараются «зашибить деньгу». На остальное им наплевать. По край­ней мере, умным. Сам Шустиков собирался «халтурить и не попадаться» и приманивал Костяшкина такой же бу­дущностью.

Сейчас, в гостях у Ксении Николаевны, Костяшкип впервые усомнился – правда, слегка, самую чуточку – в том, что говорил ему Алексей. Не похоже было, чтоб Ксения Николаевна «зашибала деньгу». Слишком скром­ным, даже скудным было убранство ее комнаты. И она, несомненно, умная, Ксения Николаевна, а вот… Не ста­ралась, что ли, как Алешкин дядя, нажить побольше доб­ра?.. Костяшкин даже спросил для проверки (может, он не все видел, что-то от него утаено…):

– У вас только одна эта комната?

Ксения Николаевна удивилась:

– Конечно. Я одна – зачем же мне больше! А ты по­чему спросил?

Он не мог ответить почему. Но, чтоб вывернуться, сказал, указывая на фотографии в простенке:

– Я думал, вы с сыном…

Ксения Николаевна взглянула на фотографии, и ли­цо ее на мгновение стало каким-то отрешенным и безза­щитным. Но сейчас же это выражение сменилось спокой­ным, чуть отчужденным.

– Мой сын убит в сорок третьем году, – сказала Ксе­ния Николаевна. – Ему было семнадцать лет. А пятнадца­ти ушел в народное ополчение: сумел упросить.

Она опустила глаза.

«Сын у нее не был шкурой. Сын был орел. Сумел упро­сить… А Шустиков все же брехун: «Умные зашибают деньгу, на остальное плюют».

– Вам, может, нужно чего сделать? – спросил Ко­стяшкин, скрадывая деликатность своего вопроса отры­вистым тоном и все-таки стесняясь этой деликатности.

– Сделать? Да что же сделать?.. Если б ты оказался умельцем, может, штепсель мне переставил бы к изго­ловью.

Но в электротехнике Костяшкин смыслил мало, о чем и пожалел.

– Вот Станкин умеет, – сказал он, – для него это пу­стяк сущий.

– Ну хорошо, – сказала Ксения Николаевна, – это и вообще пустяк, который внимания не стоит. Слушай, я хочу, чтоб ты понял очень важную вещь!

Голос Ксении Николаевны стал подчеркнуто серьез­ным. «Неужели выпытывать что-нибудь будет?» – мельк­нуло в голове у Костяшкина. Но она ни о чем не стала его спрашивать.

– Может быть, ты уже и сообразил это сам, но, мо­жет быть, и нелишне сказать тебе вот что… – Ксения Ни­колаевна остановилась в затруднении, потянула к себе газету, взяла толстый синий карандаш (им она, вероят­но, подчеркивала в ученических тетрадях ошибки и ставила отметки) и провела на белой полосе вверху газеты прямую линию. – В твоем возрасте человек часто нахо­дится на развилке дорог. Он выбирает не только буду­щую профессию, не только определяет свое призвание – к чему стремиться, но и еще одно – каким путем идти. – Ксения Николаевна провела вторую линию, перпендику­лярную первой. – Есть путь честный. Есть путь недо­стойный. Тех, кто идет по этим разным путям, – Ксения Николаевна прикоснулась графитом к перпендикулярным линиям, – разделяет пропасть, которая ширится очень быстро.

Костяшкин смотрел на синие линии. Продолжаясь в пространстве, они бесконечно удалялись одна от другой. На уроке геометрии это было ему совершенно безразлич­но. Сейчас это странным образом касалось его, поистине к его жизни относился небрежный чертежик…

– Если человек ушел по дурной дороге недалеко, то может… ну, как бы это сказать?.. несколькими прыжка­ми, что ли, вернуться на честный путь. И вот сейчас, сто­ит тебе захотеть, ты можешь на него вернуться очень бы­стро… Но с какого-то момента это будет поздно сделать. И тогда возвращение займет годы времени.

Ксения Николаевна обращается к нему теперь напря­мик. Некто из геометрии, человек вообще – исчезли, учи­тельница сказала просто: ты… Хотя Костяшкин с самого начала понимал, что о нем, о его судьбе идет речь, но все-таки залился краской. Он предпочел бы говорить о себе в третьем лице. Он тогда решился бы, пожалуй, спросить – будто из праздного любопытства, – как это можно вернуться на честный путь очень быстро…

– Сейчас от тебя для этого требуются только жела­ние и воля.

Костяшкин спохватывается: влип! Надо отпираться: «Я ничего не сделал, Ксения Николаевна…» Но он гово­рит совсем другое:

– Думаете – стоит захотеть?.. (Мол, довольно ли мо­его желания?)

Ксения Николаевна встает:

– Я думаю, все может наладиться. Еще, глядишь, в комсомол тебя к Первомаю примут. А не к Первомаю – так осенью.

– Кто ж мне рекомендации даст? – В его голосе много безнадежности и даже обиды. Костяшкин словно бы заранее унывает: вдруг целых полгода он будет че­стным и старательным, а по заслугам ему потом не воз­дадут?..

Ксения Николаевна думает о том, сколько людей ве­дет себя всегда честно, доблестно, не ожидая за то ни признания, ни воздаяния, и ей становится противен маль­чишка, который, по-видимому, прикидывает вероятность выигрыша и размеры издержек. Но она не выдает ничем своего чувства.

– Если ты будешь достоин, – говорит она, – за ре­комендацией дело не станет. Я сама тебе дам рекомен­дацию.

– Правда, Ксения Николаевна?

Костяшкин предвкушает торжество над важничающи­ми членами комитета: пусть попробуют не принять его! Пусть посмеют сказать: «Может быть, повременим?» – когда у него будет рекомендация Ксении Николаевны!

Может, и верно – кончать бузу?!. Но придется объяс­нять Алешке…

От этой последней мысли Костяшкину не по себе, но решимости он не утрачивает.

– У меня так: сказано – сделано. Сами увидите, – говорит он Ксении Николаевне и рубит воздух ребром ладони, точно разнимая руки спорщиков.

Поскольку перед этим им не сказано ни слова, то вроде бы и неясно, что будет «сделано». Но Ксения Николаевна не переспрашивает, она удовлетворена. Все-таки позвала его не напрасно. Что-то в парне появилось новое, когда он прощался. Однако решимость его еще совсем не тверда. Какое-нибудь неосторожное прикосновение… Ну, что сей­час в школе может быть опасно для ломкой решимости Костяшкина?..

…Раздумье Ксении Николаевны прерывается боем стенных часов, отчетливым и резким в ночной тишине. Пробив двенадцать, часы издают звук, напоминающий глубокий выдох. День кончился.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks