«Тогда было модно что-то исчезнувшее называть словом перебои…»

408

26 сентября 1988 года, в селе Стояновка, я откуда-то с подработки принес в лагерь Дарела.

Потому что в лагере относительно кормили, но не поили вином и на сигареты денег не давали. Поэтому приходилось помогать трудовому крестьянству по хозяйству за еду, питье и немного денег, если повезет.

Дарел был золотым медалистом в школе. Из семьи учителей. Которому воздух свободы после поступления вскружил голову. Или отбил башню. Сложно судить сейчас.
И поэтому Дарел пил не останавливаясь. И разговаривал. И горевал, когда напивался о том, что жизнь не та, что девственность не проходит, что будущее страшит. А умение ходить у него уходило немного раньше, чем приходила тоска. В общем, тоскующего Дарела надо было нести.

Дарел был увлечен рефлексиями, а тем, что в Стояновке называли дорогой, вообще не был увлечен. Потому что с освещением были некоторые перебои. В смысле, его не было совсем. Тогда было модно что-то исчезнувшее называть словом перебои. Некоторые перебои с мясом и колбасой. Или там, некоторые перебои с сигаретами.

В общем, дороги Дарел презирал в тот вечер, и поэтому постоянно порывался упасть куда-то в грязь родной страны. Не всегда удачно, но раза три из пяти — не такой уж и плохой результат. Осенняя грязь Стояновки равномерно ложилась на одежду Дарела. Что усугубляло вселенскую тоску Дарела и не обещала никаких изменений с задержавшейся девственностью.

Дарел хотел топиться в каком-то ручье по колено, падал в глубокую колею, рассказывал о том, что институт его страшит. Наш институт начался сразу с колхоза в Стояновке, поэтому Дарела можно было понять. Пинками, грубым матом, взаимопомощью и ценою физических усилий, лагерь становился все ближе, я все трезвее, Дарел состоял полностью из тоски, грязи и перегара.

Я немного не рассчитывал, что именно в этот день комиссар студенческого трудового отряда, господин Виктор Киосев решит собрать линейку, чтобы сообщить студентам, что такие темпы работы не годятся вообще ни на что. Ни к чертям. Не только не догоним и перегоним, а развернулись и аллюром валим в нищету и прозябание. И что таким образом мы нифига не заработаем, колхоз уйдет в глубокие убытки, в Магадане не дождутся помидор и яблок.

Господин Киосев, кстати, не соврал. Нас подписали на газету Комсомольская Правда в том колхозе. Именно этот факт загнал нас всех в глубокие долги. По-моему, только один человек из комнаты заработал целые 11 копеек. Остальные были должны за съеденную еду до рубля. Некоторые даже полтора. Ну, это в нашей комнате. Люди, которые работали получили даже каких-то до ста рублей. (это я к тому, что кто хочет — тот заработает и нечего тут выдумывать)

Впрочем, я отвлекаюсь. На линейке раскаяние студенчества достигло бы пиковой величины, если бы не появились живописные мы с Дарелом. Комиссар отряда был человеком пьющим и понимающим, поэтому не стал нас останавливать и разрешил торжественно внести Дарела куда-нибудь с глаз долой и вернуться на линейку.

Когда я вернулся на линейку, всем как раз сообщили, что крестьяне из нас вообще не получились. И использовали меня как наглядное пособие. Мол, какой урожай — вы поглядите только какой красавчик.
Я уйте че фрумос. — сказал Виктор Кириллович, вообще не подозревая, что становится крестным. Потому что иначе как Фрумосом или Фрумом меня с того дня в институте больше никак не называли.
То есть, 30 лет прошло. Юбилей, вроде.

А бестолочь Дарел все пропустил. Когда мы вернулись с линейки, он уже снова научился ходить. Но вернувшийся дар использовал странно. Он ходил по коридору общежития в одних трусах и стучал головой в двери. Во все двери. Сильно. Специально. Не знаю зачем. И никто не знает.