“Стране нужны были клоуны”

18 декабря, 2021 10:54 дп

Игорь Свинаренко

Игорь Свинаренко:

100 лет Никулину! Я любил его. Прекрасный человек. Не просто талантливый.
Юрий Никулин: “Клоунада — это материализация анекдота”

Он был могучий клоун. Кроме того, были также Семен Семеныч Горбунков в “Бриллиантовой руке”, Кузьма Кузьмич в “Когда деревья были большими”, Балбес в “Псе Барбосе и необыкновенном кроссе”. Без этих бессмертных персонажей галерея образов советских людей выглядела бы по меньшей мере обворованной.
Он собирался дожить до ста лет, но последним его прижизненным юбилеем стало 75-летие.
У него были неимоверные заслуги перед цирком, то есть в деле воспитания подрастающего поколения, и перед отечественным кинематографом. А также большие достижения в деле коллекционирования анекдотов. Вот один из них, рассказанный им мне в ходе интервью (дело было как раз перед зимней сессией).

Анекдот Никулина
“Бог с двумя ангелами пролетают над Землей. Как раз в институтах готовятся к сессии. Летят над одним институтом — там студенты зубрят, шпаргалки делают. Ангелы спрашивают: “Боженька, эти сдадут сессию?” — “Не-е, не сдадут”. Другой институт. Там профессоров слушают, конспектируют, не спят ночами… “Сдадут?” — “Нет, — отвечает Бог. — Не сдадут”. Третий институт. А там пьянка-гулянка, музыка играет, какие-то бабы пришли… “Ну, эти-то уж точно не сдадут?” — “Эти? Эти сдадут”. — “А почему, Боже?” — “Они ж только на меня надеются!”

В 1926 году, в пятилетнем возрасте, Никулин впервые попал в цирк и захотел стать клоуном. В тот первый раз — и после всю жизнь — “пахло опилками и, конечно, конюшней. Этот стойкий запах цирка ничем невозможно перебить”. А привел его в цирк отец — веселый и юморной человек, любитель, ценитель и собиратель анекдотов, сочинитель цирковых реприз и эстрадных миниатюр. Потом, правда, Никулин повзрослел и какое-то время сомневался насчет цирка: “Уже в первом классе я стал понимать, что есть профессии более интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер”.
Хотя нет; не положено конному милиционеру иметь впечатлительности, воображения и уж тем более доверчивости. А именно эти качества проявил школьник младших классов Юра Никулин, когда в Смоленской крепости, вокруг площадки, где якобы обедал Наполеон, он ползал и искал остатки исторического обеда — особенно почему-то рыбью кость. Как бы совершенно всерьез. Хотя, конечно, это была чистейшей воды клоунская реприза.
Жизнь потом всеми средствами пыталась отвлечь Никулина от этого плана — сделаться клоуном. Например, двумя войнами — финской и Отечественной. Армейская служба растянулась у него на семь лет; сама война, да два года до войны, да еще год после. Что такое армия, война для великого артиста, разумеется, кроме тягот, различного героизма, боевых наград и возможности каждую минуту быть убитым? Это работа над собой, наблюдение за жизнью и крепнущая уверенность в том, что жизнь уж точно игра. “Где-то казалось, что я продолжаю играть, как играл когда-то с ребятами во дворе”, — писал он в своих мемуарах, в детстве у него тоже было ружье, правда, сломанное. А какие контрасты! Получив под готовым к войне Ленинградом винтовку и буденовку, он потрясенно говорил себе: “А ведь всего-то десять дней назад я в Москве смотрел в театре “Женитьбу Фигаро!” Как быстро в жизни могут перемениться декорации…
А что он взял с собой из дому? Книжку про Швейка (одна из самых любимых) и тетрадь с полутора тысячей анекдотов. Отсюда был один шаг до конфераньсе дивизионной самодеятельности, каковым он и стал на встрече нового, 1943 года. Потом, в госпитале — после контузии — он отращивал усы: “придают лицу мужественный вид”. В свободное от выращивания усов время учился играть на гитаре и таки пять аккордов выучил.

Вот окопная импровизация, готовая реприза — их у него много раскидано по жизни. В бывшем немецком блиндаже — его только что захватили — обнаружилась ручная мышь. Военнослужащий Петухов замахнулся на нее прикладом: “Мышь-то немецкая. — Да нет, — ответил я. — Это наша мышь, ленинградская. Что, ее из Германии привезли? Посмотри на ее лицо…” Все рассмеялись. Мышь осталась жить” (цитируется по книге “Почти серьезно”.)

А как-то пошли рыть траншеи. “Инструмент взяли?” — спрашивает про лопаты майор. “Взяли!” — бодро ответил я и вытащил из-за голенища сапога деревянную ложку. Все захохотали, майор тоже. Настроение у нас поднялось”.
В конце 1944 года замполит наконец заметил и придумал: “Никулин, ты у нас самый веселый, много анекдотов знаешь, давай-ка организуй самодеятельность”.
Никулин подобрал рыжую косу (из разбитой парикмахерской), грим из губной помады, изготовил нос из папье-маше, взял у старшины ботинки 46-го размера — и вышел клоуном.
День Победы Никулин отметил широко, ярко, с огоньком: он с товарищами сжег полуразваленный сарай — от чувств и для иллюминации.
В это же самое время в Москве его ждали родители. “Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько народу, что они не сумели протиснуться”. Это вам напоминание о том, что за время было и какой накал эмоций, какая коллективность; чувствующие индивидуалисты, художественные натуры были тогда не очень кстати. Никулин с его странными повадками, с печалью на лице — это все так подозрительно должно было выглядеть. Не спрячься он так счастливо в цирке, что б с ним было?..
Разве один только Чаплин мог бы вернуться с войны таким негероическим способом, каким это сделал Никулин. Представьте себе для начала победу 1945 года: кинохроника с Белорусского вокзала, толпа с цветами, оркестры, слезы и объятия. Далее титры: “Прошел год” (его не пускали домой целый год после победы). Из вагона на пустой перрон — как на манеж — выходит Никулин с героическими — по крайней мере, по его замыслу — усами. Никто его не встречает… Он пешком идет по Москве домой на Разгуляй. Первым делом мчится к девушке, в которую влюбился в шестом классе, он с ней всю войну вел интимную переписку, ее письмами набит его дембельский чемоданчик. Фронтовик ожидает награды, он всерьез рассчитывает на давность и верность своей любви, на “героические” усы. Но девушка признается грустному клоуну, что собирается замуж — за героического несмешного летчика. Летчик, видно, с войны не опоздал…
Это еще не конец сюжета.
Никулин в тот же день идет на стадион смотреть какой-то выдающийся матч — отец раздобыл билеты. А после — это как клоунская пародия — он “с подростками соседнего двора играл в футбол. Старушка, у которой мы разбили мячом стекло, горестно говорила:
— Ну я понимаю, эти школьники — шалопаи, но Юрий-то, воин усатый, куда он лезет?”
Завершающая бабушкина реплика разоблачает эти давно уже участвующие в репризе усы…
Было ему тогда аж 25 лет. Без работы, без ремесла, без образования. Жизнь на иждивенческую скупую карточку! Сочувствие и жалость окружающих! “Как же так, — думал тогда он, — в самодеятельности ведь я блистал, а тут в театрах морщатся?..”
Начальник 66-го отделения милиции попрекает его тунеядством и, чтоб решить вопрос, зовет к себе работать.
Но он не идет в “ментовку”, потому что проходит конкурс сразу в два места! И в Камерный (теперь — имени Пушкина) театр, и в цирк. Так куда ж идти? “В цирке легче и быстрее можно проявить себя, найти новые интересные формы клоунады, и решил идти в цирк”, — решил он, в основном поддавшись на уговоры отца. И политически это было безупречно: “Стране нужны были клоуны”, после войны-то.
На клоунских этих курсах его хвалили и ставили в пример: “У вас такой глупый вид, вы так хорошо испугались, молодец!” А за успешную сдачу экзамена после 1-го курса цирковой местком выдал Никулину награду — ордер на покупку галош. Семья была в восторге от такой роскоши, от такого успеха.
Семья — это долго были только родители. До того момента, когда по счастливой случайности он сломал себе ногу — попав под лошадь, которых в цирке, кстати, полно. Студентка Таня, которую он, только успев с ней познакомиться, пригласил на представление, была при этом “леденящем кровь” аттракционе и, конечно, получила приличный заряд эмоций и впечатлений. Буквально перед этим “дорожно-транспортным происшествием” девушка спросила Никулина: “А ты в цирке чем занимаешься?” Со словами “сейчас увидишь” он и попал под эту стремительную лошадь… Таня потом стала навещать Никулина в больнице, они вместе преодолевали трудности и в итоге, конечно, поженились.
Таня потом долго играла мальчиковую роль (пока сама не родила мальчика) в одном аттракционе — на темы французской классовой борьбы. И девочки-зрительницы, таких смешных клоунских историй полно в цирке, слали ей записки — звали на свидание. А если серьезно, то это было удобно и вообще замечательно — на многомесячные гастроли по стране (всю объездили) отправляться с молодой женой.
Жизнь на колесах — такими словами даже называлась одна глава в его книге. “Мы любили ездить. Вещей с собой брали немного — чемодан да мешок с постелью. В поезде я с удовольствием знакомился с попутчиками, любил посидеть в компаниях и послушать интересные истории, разные случаи, анекдоты. Во время стоянки поезда выбегал на перрон купить что-нибудь у местных торговок”.
Однажды в такой ситуации он увидел, как поймали жулика. Тот работал очень интересно: влетал на остановках в пижаме и с чайником в купе и занимал полсотни — “курицу купить, отдам через пять минут, я из соседнего купе”. После Никулин много размышлял о том, что среди жуликов вообще много людей с актерскими способностями. У него с тех сих пор вошло в привычку выискивать в газетах описание техники разных афер, это были для него уроки актерского мастерства.
А однажды на гастролях в Киеве он познакомился со священником Ивановым — бывшим клоуном. Тот приходил иногда в цирк… И очень боялся, что прихожане узнают о бывшей его профессии. Те же удивлялись, отчего это батюшка агитирует их заготавливать сено для цирковых лошадей. Это чудесное превращение клоуна в священника привело Никулина к совершенно справедливой мысли о том, что пути Господни неисповедимы, а вовсе не к бесплодным размышлениям о том, что-де одно дело и те и другие делают.
Дальше, как известно, был триумф, гастроли по СССР и всему остальному миру. Странные, ни на что прежде известное не похожие роли в кино, к которым он отнесся с необычайной трепетностью. Из фильмов с Никулиным народу запомнилось множество летучих фраз, а это же не зря.

Правда

— Юрий Владимирович! Жизнь меняется, кругом разное происходит, а вы все тот же приятный, честный, порядочный человек. Это удивительно и поучительно…

— Как сказать… Совершенно честных людей ведь нет. Нет, не хочу из себя делать святого. “Я ничего не украл, я никого не обманул, я несу только добро и радость людям” — это было бы ужасно, если так написать. Такого не бывает, к такому можно только стремиться…
Ну да, кто-то узнал, что я много помогаю артистам цирка (каждый раз проезжая мимо любой больницы, вспоминаю, сколько хороших людей туда устроил), и тон у меня искренний, и глава в книге у меня называется — “Не ври!”. И вот уже у меня, к сожалению, создался имидж добрейшего человека, такого, который никогда не врет. И никому не отказывает.
— Да что ж тут плохого?
— Так я ведь очень переживаю. Все эти годы, начиная с перестройки, меня на улице караулят люди: “Я приехал специально к вам, потому что мне больше не к кому обратиться, а вы людям помогаете”. Ну если б я был хоть депутат, мог бы через правительство что-то сделать… Но я не депутат. И потом, у меня ж работа. Если все бросить и добиться какой-то ерунды, чтоб человека приняли или хоть взяли у него заявление, — так на это полдня уйдет. Для меня самое тяжелое — говорить “нет”, отказывать. Ко мне и проходимцы приходят, и жулики, и нахалы, их сразу видно. Просят денег на билет, дескать, обокрали, а им ехать. Непременно вышлют. Даю. Так ни один не прислал. Ни один.
Никулин бесстрашно, мужественно рассказывал про себя нелепые клоунские истории. Вот, например, одна. Он долго собирал почтовые марки, накопил 6 тысяч штук. И страшно расстроился потом, случайно узнав, что не следовало их приклеивать к страницам альбома столярным клеем — намертво. Совершенно клоунская ситуация! “Смешное и трагическое — две сестры, сопровождающие нас по жизни”.
Он понарассказывал — и устно, и в книге — множество историй, которые его представляют не в лучшем свете. Таких дурацких историй у каждого полно! Но другие помалкивают…
— Я про это писал, чтоб показать — я абсолютно такой же, как все, — объяснял мне Никулин. — Я вот описал, как меня выгнали из тира за то, что я стрелял по лампочкам. Ну, по лампочкам. А другие, может, кошек вешали, это ж куда хуже…
— Вот вы в книжке пишете: “Многие старались себя показать друг перед другом как можно выгоднее. А Гайдай — нет”. Что, и Никулин — тоже нет?
— Когда кто-то себя начинает показывать выгоднее, чем есть, мне стыдно становится, неловко и неудобно за него. Пускай про тебя другие говорят…
Я, например, редко рассказываю про войну. Когда меня просят что-нибудь вспомнить, как я воевал, я рассказываю обыкновенно следующий анекдот. Демобилизованный солдат вернулся домой, созвал родню и три часа рассказывал про то, как воевал. А когда закончил, его маленький сын спрашивает: “Папа, а что на фронте делали остальные солдаты?”
А нет, так другой. Внук спрашивает деда, воевал ли тот. Дед отвечает: “Ну”. — “Что “ну”?” — “Ну, не воевал”.
Когда снимали юбилей Гердта, режиссер мне говорит: наденьте награды. А я этого не люблю. Так, надеваю по праздникам Красную Звезду, а на День Победы колодки.
Он вспоминает в книге про то время, когда со своим партнером Михаилом Шуйдиным работал ассистентом у знаменитого Карандаша: “Служащие, артисты нас в глаза называли холуями, прихлебателями, мальчиками на побегушках… Меня не смущали подобные разговоры”.
— Точно не смущали! — вспоминает он. — Карандаш был для меня — святой, я многое ему прощал, притом что характер у него был не сахар. И еще я чувствовал, что многого не знаю и надо учиться. Сколько талантливых клоунов провалилось из-за незнания технологии цирка! Покойный Тенин, или Мозговой, который чуть не повесился…
Мой отец — я не писал об этом в книге — был человек очень талантливый, очень остроумный. Но гордый! Вот надо пойти к человеку, который утверждает репертуар, ему не то чтобы взятку дать, но что-то подарить — не идет! Надо кого-то взять в соавторы — не берет! Чуть что не так — хлопнул дверью, ушел. Мы без денег сидели…
И еще он часто опаздывал. На важные встречи, где должна была решиться его судьба! Из-за этого его не принимали…
— А вы оказались более гибким, чем ваш отец. Научились смирять гордыню… Да?
— Да. Конечно…

Смех
Эпиграфом одной из глав своей книги Никулин поставил слова своего любимца Станислава Ежи Леца: “Когда обезьяна рассмеялась, увидев себя в зеркале, — родился человек”.
И дальше от себя: “Я всегда радовался, когда вызывал у людей смех. Кто смеется добрым смехом, заражает добротой и других. После такого смеха иной становится атмосфера: мы забываем многие жизненные неприятности, неудобства”.
В книге он еще написал:
“Наверное, чтобы идти в клоуны, нужно обладать особым складом характера, особыми взглядами на жизнь. Не каждый человек согласился бы на то, чтобы публично смеялись над ним и чтобы каждый вечер его били, — пусть не очень больно, но били, — обливали водой, посыпали голову мукой, ставили подножки. И он, клоун, должен падать, или, как говорим мы в цирке, делать каскады… И все ради того, чтоб вызвать смех. …Почему люди смеялись? Думаю, прежде всего потому, что я давал им возможность почувствовать свое превосходство надо мной. …Окружающие понимали, что сами они на такое никогда не пошли бы”. Это, бесспорно, мудрая мысль.
Он рассказывает:
— Одно упоминание о цирке уже людям приятно! Скажешь им: “Я из цирка” — улыбаются. И это даже когда я не был еще известным клоуном! Это гораздо лучше, чем сказать — “Я работаю на кладбище”. Или в ОБХСС.
А рассмешить — это трудно. Вот представьте, выходит клоун, а публика не смеется. Такое бывало со мной! Когда не так выходил, не с тем настроением, не так двигался, не то говорил, не так пел. А вот однажды запел, голос сорвался — смеются. Ага! Я это беру на вооружение. Или придумал выходить с авоськой (молодые уж не помнят) — тоже смеялись. С чекушкой — смеялись. Так постепенно, по крупицам выуживал смех у публики.
Не скрою, в школе все меня приглашали на дни рождения, потому что знали, что я всех буду смешить. Розыгрыши, рассказы, игры какие-то. Я всегда испытывал радость от того, что люди смеялись. Наука доказала: если в больницу запускать клоунов, дети выздоравливают быстрее. Про это я не рассказываю — это я не придумываю, это научный факт.
— Может, вам потому удается смешить людей, что вы экстрасенс?
— Нет. С экстрасенсами я встречался, они отметили мою хорошую ауру и доброту, но и отсутствие у меня экстрасенсорных способностей тоже.
— Анекдоты в вашей жизни. Похоже, это вы вызвали моду на их коллекционирование и публикацию сборников… Клоунада — это ведь что? Материализация анекдота?
— Да, да, конечно. Комедия ситуаций и положений. А к анекдотам меня приучил отец. Он часто встречался с артистами эстрады — он ведь писал для них — и приносил с этих встреч анекдоты. Я каждый раз ждал с нетерпением, когда он вернется и начнет рассказывать…
У отца была особая клеенчатая тетрадь с анекдотами, еще с гимназических времен, с ятями. Мне было лет двенадцать, когда я впервые ее раскрыл… Некоторые анекдоты были зашифрованы. Отец сказал, что будет мне их рассказывать постепенно.
Он передал мне секрет, как рассказывать анекдоты.
— Так скажите же этот секрет!
— К слову. К месту надо рассказывать. Тогда любой анекдот выигрывает.
— А-а… А я-то думал…
— То, что я люблю анекдоты, юмор, это не случайно, это связно с тем, что стал клоуном. Я всегда любил рассказывать анекдоты, смешные истории. Когда я заставлял людей смеяться, то чувствовал, что делаю полезное дело. “Вызвать смех — гордость для меня”.
А если меня кто-то рассмешит, для меня человек становится богом. Как Райкин, Хенкин, Чаплин. “Огни большого города” я десятки раз ходил смотреть.

Слава

— Наверное, самое страшное наказание — это когда человека сажают в одиночку. Я представлял себе таких людей, сидящих в Шлиссельбурге…
Для чего я живу, рассказываю истории, смеюсь? Для людей. Обожаю смотреть комедии в хорошей компании. Чтоб быть соучастником этого дела, смотреть, как люди реагируют. Они же заражают! Не надо смотреть фильм по ТВ — надо идти в кино. Люди настраивают вас, и вы все воспринимаете так, как нужно. Серьезный фильм — зал молчит, и это молчание вас тоже организует. А если по телевизору, то в самый драматический момент сюжета бабушка говорит: “Передайте мне соль, пожалуйста…”
— А помните, как вы в пятьдесят первом году восхищались телевидением? “Весь вечер никто ни о чем не говорил. Все смотрели телевизор. Это действительно чудо!”
— Так я ж ничего не говорю… Я счастлив, что могу посмотреть по ТВ футбольный матч. Тем более — сейчас невозможно смотреть на стадионе. Все узнают: “Никулин пришел!” Как забьют гол, встает публика и смотрит мне в лицо: как реагирую? И на пляже в Сочи — толпа собирается. Я снимаю штаны, кругом гомон: “Трусы-то, трусы, смотрите, в полоску!”
Но мне все же лучше, чем Магомаеву. Того однажды с пляжа пришлось увозить на лодке, когда поклонники начали рвать на части его одежду.

Характер

“Я же придерживался, как всегда, политики уклончивых ответов и откровенных споров старался избегать”, — написано в книге.
— Когда вышла знаменитая книга Карнеги, многие говорили, что там про подхалимов и для подхалимов. Но я там нашел много вещей, которые в свое время сам придумал и испытал. Как сделать, чтоб человек ко мне отнесся лучше, сказать что-то, чтоб человеку понравилось, расположить его к себе, где-то деликатно промолчать?
И большей частью я сам додумался! Это все ведь было и до Карнеги, он просто суммировал и обобщил.
Я, например, никогда не скажу, что фильм плохой или что реприза плохая. Зачем говорить: “Эта картина говно”? Я лучше скажу: “Мне не нравится”. Не люблю обижать людей!
Как-то Игорь Ильинский позвал его работать в Малый театр, с тем прицелом, чтоб передать некоторые свои роли. Никулин ему ответил: “Скажу вам откровенно, если бы это случилось лет десять назад, я пошел бы работать в театр с удовольствием. А начинать жизнь заново, когда тебе уже под сорок — вряд ли есть смысл”.
— Так у вас что ж, были сомнения, что цирк выбран правильно? И вы могли сменить амплуа?
— Нет, я это сказал, чтоб его не обидеть. Я очень хорошо знаю, что в театре я б ничего не сделал.

Личное

— А что ваши внуки? Они вас воспринимают как клоуна?
— Нет, они меня воспринимают как простого дедушку. Они маленькие и не могут себе представить, какой я был и какой стал.
— Здоровье позволяет выпивать?
— Позволяет, хотя сахар в крови и повышенный. Я люблю это дело. Не вино, не пиво — а водку. Получше — московского завода “Кристалл”. Я в нее верю.
Мы там ведь снимали сюжет, на “Кристалле”. С первого раза не вышло. Директор стол накрыл, посидели… Ну и не до съемок стало. Потом пришлось еще раз приезжать. Вот, раз зашла речь, анекдот про выпивку. Милиционер спрашивает: “Мальчик, а твой отец самогонку варит?” — “Нет, не варит. Он ее сырую пьет”.
А закуску люблю самую простую. Селедочка, колбаса вареная (копченую не люблю). Вообще мое любимое блюдо — котлеты с макаронами. А из супов — лапша куриная, суп из потрохов.
К сожалению, столько людей ушло, с которыми мне было приятно встречаться и выпивать. Таких людей осталось очень и очень мало…
В последнее время я полюбил вот как проводить свободные вечера. Садимся с женой, устали, под выходной день, выпиваем вдвоем. Никто не мешает. Выпили по рюмке — и начинаем разговаривать. Что-то вспомнили. Кто-то пошутил. Кто-то позвонил. Обсуждаем. Смотрим вместе фильм какой-нибудь. Книги любим читать. Это удивительно… Вот это оказалось в теперешнем положении моем самое приятное…

Политика

Он был в КПСС. Клоун-коммунист — это же многообещающее противоречие. Как этого раньше никто не замечал? Можно придумывать анекдоты — и репризы, начинающиеся с ситуации: “Вступил как-то клоун в партию…” Или: “Приходит клоун на партсобрание…” Но — поздно уже, это сейчас не смешно.
— Я счастлив, что не стал депутатом! Может, и стал бы, не уйди я тогда в 89-м с предвыборного собрания. Мне стало обидно за Коротича, которого решили тогда провалить. Я сказал, что это нечестно, и ушел. И он тоже ушел. Теперь думаю: “Если б прошел, то что бы я там, в парламенте, делал? Зевал бы там, терял время?”
А то, что сегодня происходит, — разве может этому всему быть какое-то оправдание? Нет, не может. Не имели мы права доводить страну до того состояния, в котором она сейчас. А как газеты врут! В письмах больше правды. Я их много получаю, в основном — денег просят. Фронтовики спрашивают: “За что же воевали? Чтоб сейчас помирать с голоду?” И Чечню я не прощу нашим правителям, не прощу…

100 лет…

Идет фотосъемка Никулина с юбилейным тортом, со свечками. Сюжет степенный, серьезный, но я не могу удержаться от хохота. Потому что когда вблизи торта оказывается клоун, когда он с тортом тет-а-тет, лицом к лицу…
— Юрий Владимирович! Ну это же несправедливо, что клоун уходит от торта целым и невредимым! Вы сами разве не чувствуете неловкости?
Он оживляется и начинает рассказывать, как это должно выглядеть. В его воображении действие отклоняется от обычной схемы: движется человек, а торт неподвижен. Он дает раскадровку.
Клоун над тортом, наклоняется ниже, еще ниже, вот он уже в торте, и последний кадр (это он объясняет фотографу) — с кремом на удивленном клоунском лице… Фотограф делает стойку… Но Никулин, вместо того чтобы сыграть по придуманному им же сценарию, встает и одевается — ехать в цирковой интернат, служить примером для молодежи. Если б не эта вечная спешка… А с другой стороны, так он уже и не клоун, но — директор, пусть даже и цирка. И ему иногда приходится жертвовать смешным ради солидности.
На торте было, разумеется, 75 свечек.
— Я жду от медицины новых успехов — таких, чтоб можно было дожить до ста лет.
— До ста? У вас что, есть на двадцать пять лет расчерченный план?
— Нету плана. Просто — жить. Мне это интересно! А про возраст у меня любимый анекдот такой. Одесский. Две подруги встречаются, одна спрашивает: “Ну как поживаешь, старая блядь?” Вторая отвечает: “А при чем здесь возраст?” Вы же помните, анекдот надо рассказывать к слову… Ах да, вам же это публиковать… Как же быть? Вы знаете что… вместо “блядь” можете написать “курва”.
— Юрий Владимирович, вы извините, но мне кажется, что “курва” — это обидней, по смыслу неточно, да и как-то менее празднично… Так что с вашего позволения оставим “блядь”. И кстати, забыл вас спросить: в чем смысл жизни?
— Да если б я знал, разве б я с вами сейчас разговаривал?..
1996

Фото — 1996 на Волгоградке в школе клоунов