Сегодня 155-летие со дня смерти Помяловского

665

155 лет назад, 17 октября 1863 года умер Николай Помяловский

Он прожил всего 28 лет (1835—1863), чуть больше романтика Веневитинова и чуть меньше апоплексического Гаршина. Из прожитого непосредственно творчеству отдано лишь пять последних лет.

Но эти напряжённые творческие годы вместили в себя острейшую и сугубо социальную проблематику конца 50 — начала 60-х XIX в. Верно и точно поставив многие животрепещущие вопросы на потребу дня. Чётко очертив водораздел меж герценовскими людьми с растерзанной душой и подавленной волей в «Кто виноват?», ранним С.-Щедриным — и грядущим поколением деятелей: — писателями-демократами с их наконец оформившейся идеей протестующего озлобления. Основанной на уничтожении сложившихся порядков. Среды, заедающей человека и почву. От учителя Помяловского — философа-утописта Чернышевского — вплоть до революционера Горького.

Правда, термин «мещанское счастье» у П. не окрашен презрительным оттенком, как у Горького, являясь неким здравым противопоставлением крепостничеству и либеральному дворянству шестидесятых. Так же как понятие «пролетариат» обозначало тогда нищету и бездомность.

С другой стороны, сам Горький был очень родственен Помяловскому схожестью пристального интереса к миру отверженных и угнетённых, униженных и оскорблённых: «Я думаю, — говорит он в «Беседах о ремесле», — что на моё отношение к жизни влияли — каждый по-своему — три писателя: Помяловский, Глеб Успенский и Лесков».

Читатель, воспитанный на семейно-бытовой романтике 40—50-х, с их тургеневскими лишними людьми и пассивностью, вдруг сталкивается с новым рационализмом, блуждающим в космосе холодного скепсиса, не лишённого чувственных сомнений.

Этому способствует стилистика физиологического очеркизма, характерная для беллетристов-шестидесятников (Левитов, Воронов, Наумов): бесконечные споры до слёз о жизни и мировоззрении, окружающей пошлости, о женском бесправии; драматические письма; внутренние монологи героев, сдобренные авторскими комментами — словно в нынешнем фейсбуке.

Автор исследует произошедшее с его героями, соотносит события меж собой, делает выводы, за себя и всех нас; над текстом, сноской. От почти созерцательных до злобных филиппик: «…у нас самоё слово «работа» происходит от слова «раб»» или: «поверх натуры идеалы плавают как масло на воде»; или: «…женщина сильнее умеет обидеть, чем мужчина: в её жалобе, в её упрёке всегда слышится, как будто вы её угнетаете, будто ей трудно вас победить»; или: «Люди часто делают реформы в буквальном смысле, то есть усваивают новые формы жизни, а дух её остаётся прежний». И опять углубляется в повествование.

Его родители были уверены, что сын пойдёт по следам предков — получит духовный сан и станет священнослужителем. Поэтому они отдали восьмилетнего Николая в приходское училище, потом в Александро-Невское, духовное. Где он значился — сейчас бы сказали: отрицалой, — с ненавистью относясь к начальству и всевозможным цензорам, авдиторам и секундаторам, держащим в жёстких ежовых рукавицах бурсаков и бурсу, в коей Помяловский провёл бо́льшую часть своей сознательной жизни.

Далее — Петербургская семинария (1851). (В том же году умер отец П. Семья крайне нуждалась.) Формализм и деспотизм николаевского режима вполне и явно репродуцировался на семинарские нравы и порядки: преследовались и на корню уничтожались любые проявления самостоятельности-вольномыслия.

Несмотря на принципиальное искоренение любознательности, направленной за пределы богословия, читал он очень много, хотя беспорядочно, — благо учебные библиотеки позволяли. И добавим, именно духовная среда вывела в свет целую когорту выдающихся поэтов и общественных деятелей, невзирая на бурсацкую травлю и непрестанную сечь: М. А. Антонович, И. С. Никитин, Н. Чернышевский, В. Ключевский, П. Каптерев, В. Васнецов и мн. др.

«Бурса наложила на меня такие вериги принижения человеческой личности, что я никак не могу ориентироваться среди непроглядной и грозной тучи «вопросов жизни»». Н. Помяловский

Поражение в Крымской войне подстегнуло и оживило семинаристов: наиболее критически настроенные ученики сплотились в товарищество, выпускали «Семинарский листок» с размышлениями и философствовании о происходящем за богословскими стенами.

Там же Помяловский размещал первые беллетристические опыты («Махилов»): молодые задорные пирушки, развлечения, песни, женские симпатии. Тут и гоголевская Украина, и романтизированная бурсацкая вольница, не очень похожая на реальность. Всё это обернулось предтечей его знаменитых «Очерков Бурсы» (написано всего 4 очерка), частично напечатанных в журналах «Современник» и «Время» братьев Достоевских. (Незадолго до открытых реакционных высказываний Фёдора Михайловича.)

Всё более и более охладевая к духовной карьере, читая по покойникам и работая в церковном хоре, печататься стал в 1859-м. С ранних строк, на крыльях ночных студенческих спутников — Добролюбова, Ушинского, Пирогова — Николай Герасимович проявляет недюжинный педагогический гуманизм и нежную любовь к детям («Вукол»), направленных супротив дикого воспитания и насилия, испытанных Помяловским на себе.

В бурсацких «Очерках» различима интересная тенденция.

Многие разночинцы середины века, как уже сказано, вышли из духовенства. Модные освободительные веяния, естественно, не прошли мимо семинарских палат: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Герцен были у студиозов притчей во языцех. Да и преподы баловались гегельянством и запрещённым Фейербахом, чего скрывать.

Но единения по классовому составу в высших церковных эшелонах, конечно же, не было.

Опора и власть самодержавия — господа, князья церкви: архиереи, епископы, архиепископы. В свою очередь приходское, сельское духовенство мало чем отличалось от приниженного и пришибленного предреформенного крестьянства, являясь благодатной почвой для отщепенчества: забитые нуждой дьячки, обладая приличными навыками, становятся врачами, литераторами, педагогами, бросая службу, рекрутируясь в нигилисты — безобразные личности. Делаясь впоследствии глубокими атеистами.

Таков был Н. Г. Помяловский. Таково его сложное и мучительное отторжение от семинарских истин бытия, казавшихся страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома»: «Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», — высеченный в пору обучения около четырёхсот раз, жалуется П. тёзке — Николаю Благовещенскому — в письмах.

В 1861 г. Тургенев, прочитав вторую часть дилогии «Молотов» в «Современнике», во всеуслышание объявляет о появлении в России нового самобытного таланта. Рисующего не что-то исключительное, какие-то невероятные происшествия и приключения, — а обыденность заурядных, обыкновенных нищих-голодранцев, печников, пожарных, лавочников и бродяг.

Помяловский — в центре литературных, университетских, революционно-студенческих событий Петербурга. Не обращая внимания на затеянную правыми либералами травлю «Современника» — за дух порицания в виде насмешки над государственными, сословными, церковными отношениями, — бывает в домах у Некрасова и Чернышевского (вскоре Ч. будет арестован).

Знакомится с известными людьми, «спасителями отечества» — двоюродными братьями Успенскими, историком Щаповым, поэтом Полонским, сочинителями Гончаровым, Григоровичем. Преподаёт в воскресной школе на Шлиссельбургском тракте. С увлечением занимается задачами педагогики и социальными вопросами.

Своими наблюдениями охотно делится с добрым приятелем Всеволодом Крестовским, который на пару с П. затеял обширнейшую и тщательно выгравированную историю питерского дна — книгу «Петербургские трущобы», — произведшую впоследствии много шума и сделавшую Крестовского сенсационно популярным в 70-х годах.

Неудачная любовь, пагубные влечения, быстрая смена настроений… «теперь работать, работать! Начну новую жизнь, — всё старое к чёрту!» — грезил Николай Герасимович.

Продолжает творить, у него множество планов.

Принимается за давно задуманный «ужасный» роман «Брат и сестра» — роман метаний и мучений, — нашедший законченное идейное воплощение в «Трущобах» Крестовского. (Разве что с перебором уголовщины и мелодраматизма, не свойственных стилистике П., обращённой исключительно к социальным рефренам.) Создаёт великолепную тридцатистраничную повесть «Поречане». Но… Вдруг умирает от нераспознанной вовремя гангрены.

«Это был человек гоголевской и лермонтовской силы. Его потеря — великая потеря для русской поэзии, страшная, громадная потеря».Чернышевский

Николай Герасимович, его творчество вобрали в себя все очевидные оттенки демократической литературы шестидесятых: это острозлободневный очеркизм, а также романизм высшей пробы и художественного уровня. К слову, не без шероховатостей и прозаизмов, — но согласитесь, именно суконная грубоватая дельность отличала и возносила подлинных, истых демократов на особую ступень восприятия публикой.

Мало того, Помяловский одним из первых описал, точнее, разобрал по косточкам, дал видение изнутри существование совершенно последовательного плебея-разночинца, вынося на повестку дня незыблемый общественный закон, вызов, призыв: о смертельной непримиримости низших и высших, плебеев и бар. Одномоментно тяжкой зависимости первых от вторых.

Сдвинув акцент с герценовской личностной истории в «Кто виноват?» — крушения всего через любовь и неприятие крепостничества — в сторону социальной напряжённости характеров и событий: совместно с Добролюбовым и Чернышевским дав движение дальнейшему развенчанию замаскировавшихся и спрятавшихся под лавиной громких демократических лозунгов помещиков-приспособленцев, помещиков-либералов, «помещиков-поэтов».

Вне сомнения опираясь на столбовую линию русского реалистического романа середины века — «Мёртвые души», «Обыкновенная история», «Обломов», «Рудин», — создавая большие типические образы эпохи.

Однако с неимоверным трудом выбравшись из оков материальной зависимости, положительный поначалу герой Помяловского (слесарный сын Егор Молотов) вдруг осознаёт, что попал в другой капкан — капкан приобретательства и личного благополучия. И что никаким социальным протестом тут уже давно не пахнет! А пахнет выкрестом скучного счастья, — крупно прошитого стежками гоголевского сарказма, — и благонравной чичиковщинкой. Отдав вожжи революционного натурализма художнику Череванину, который со временем обязательно должен был преодолеть уныние-неверие апатии и кладбищенства… Да Бог забрал автора раньше положенного срока.

Оставив литературные реквизит и амуницию разночинца Помяловского на авансцене — друзьям, последователям, критикам и врагам. Долгие годы ещё демонстрируя реальную угрозу реакционным кругам и воинствующей цензуре: «Позвольте же и писателю обратить внимание общества на ту массу разврата, безнадёжной бедности и невежества, которая накопилась в недрах его», — завещал Помяловский потомкам.