Рождение человека

1451

У Мопассана есть рассказ о рождении человека: «В вагоне».

Сюжет. Три дамы-аристократки поручили молодому скромному аббату привезти к ним из Парижа сыновей-школьников. На летние каникулы.

Больше всего матери боялись возможных в дороге соблазнительных встреч. Которые могли бы дурно повлиять на нравственность мальчуганов: ну, на то он и Мопассан, в принципе. Жути нагнать умеет. Впрочем, как и страсти.

Увы, как и полагается, избежать рискованных впечатлений путешественникам не удалось. Их соседка по вагону вдруг начала рожать и громко оттого стонать:

«Она почти сползла с дивана и, упёршись в него руками, с остановившимся взглядом, с перекошенным лицом, повторяла:

— О, боже мой, боже мой!

Аббат бросился к ней.

— Сударыня… Сударыня, что с вами?

Она с трудом проговорила:

— Кажется… Кажется… Я рожаю…»

Смущённый аббат приказал своим воспитанникам смотреть в окно. А сам, засучив рукава рясы, принялся исполнять обязанности акушера…

В общем, ребятишки насмотрелись, так сказать.

У Горького ребёнок тоже появляется в пути: в рассказе «Рождение человека».

Сюжет. В кустах, у моря, молодая баба-орловка «извивалась, как береста на огне, шлёпала руками по земле вокруг себя и, вырывая блёклую траву, всё хотела запихать её в рот себе, осыпала землёю страшное нечеловеческое лицо с одичалыми, налитыми кровью глазами…»

Её случайный спутник (автор рассказа — Горький) был единственным человеком, который мог оказать ей помощь. Он сбегал к морю, «засучил рукава, вымыл руки, вернулся и — стал акушером».

Рассказ Мопассана, — резюмирует литературное сравнение библиограф С. Маршак, — это превосходный анекдот. Не только забавный, но и социально острый.

В свою очередь, рассказ Горького — целая поэма. До того реалистичная, что читать трудно. И даже мучительно.

Пожалуй, во всей мировой литературе — в стихах и прозе — не найти такой торжественной и умилённой радости. Которая пронизывает эти немногочисленные странички.

«Новый житель земли русской, человек неизвестной судьбы, лёжа на руках у меня, солидно сопел…» — пишет Горький.

Кто это родился тогда у Горького? — спрашиваю я, сегодняшний.

Может, будущий СМЕРШевец. Или будущий солдат-герой. Или тварь НКВД-шник: убийца и насильник. Иль великий учёный из задрипанной шарашки. Довольный только тем, что кормят, поят и не бьют: за это он создаст русский движок для русского самолёта. Скопированный с английского аналога… Неизвестно.

Тем не менее…

Быть может, — итожит Маршак, — никогда нового человека на земле не встречали более нежно, приветливо и гордо, чем встретил маленького орловца случайный прохожий — парень с котомкой за плечами. Будущий великий русский, неоднозначный, непредсказуемо предсказуемый, революционер-оппозиционер — сталинский ортодокс. Максим Горький.

«— Дай… дай его…

— Подождёт.

— Дай-ко…

И дрожащими, неверными руками расстёгивала кофту на груди. Я помог ей освободить грудь, заготовленную природой на двадцать человек детей, приложил к теплому её телу буйного орловца, он сразу всё понял и замолчал.

— Пресвятая, пречистая, — вздрагивая, вздыхала мать и перекатывала растрепанную голову по котомке с боку на бок.

И вдруг, тихо крикнув, умолкла, потом снова открылись эти донельзя прекрасные глаза — святые глаза родительницы, синие, они смотрят в синее небо, в них горит и тает благодарная, радостная улыбка; подняв тяжёлую руку, мать медленно крестит себя и ребенка…»