Из Центральной Америки вернулся муж, на себя не похож: похудел, осунулся; разлюбил ностальгировать на социализм (был на Кубе) и забил мечтать о бесплатном рабском труде на кофейных плантациях апартеида (был в Никарагуа).

Раньше, бывало, сядет, подопрет пухлой рукой пухлый же подбородок, поправит безуховские беззащитные очки, и давай мечтать:

— Вот был «совок», там у меня была ученая карьера кота ученого; нам бы с тобой квартирку бы дали в пределах Садового, а то и Бульварного..

или:

— Вот бы в колониальную страну, и я такой весь в белом, на башке шлем пробковый, вокруг ровные ряды табачных кустиков и кофейных кущей, и среди них бесплатная производственная сила бродит. Нам бы с тобой понравилось! Сына б учиться отправили на родину в Англию, туда, где туманы и Шерлок Холмс, а сами бы среди экзотики понукали б прислугу.

Аморально, конечно, но так приятно.

Теперь он молчит, кушает яйцо всмятку; расстроен; нервно, но деликатно постукивает серебряной ложечкой о край блюдечка. По-английски сдержано страдает — прям лондонский брюзга и лондонский туман в одном русском неприкаянном лице.

— Тебе, дорогой мой, больше идет страна-колонизатор, чем колонии. У тебя имперское лицо, — говорю. Он оживился:

— Да! меня все за англичанина принимали!

— За обедневшего представителя знатного рода?

— Почему обедневшего?! Я богат! У меня дом есть!
Как у Конан Дойля, думаю: «От прежних поместий остались лишь несколько акров земли да старинный дом, построенный лет двести назад и грозящий рухнуть под бременем закладных».

Мужу не до классики. Обнаружив несостоятельность всех политических систем и пустоту в кошельке, он вдруг успокоился, ибо это дно, и мечтать не о чем.

Сидит, насвистывает, пересчитывает остатки цветных не известных науке денег.

— Не свисти, итак всё просвистели, — говорю.

И снова вспомнилось из холмсова наследия:
«Скажи, Элен, не кажется ли тебе, будто кто-то свистит по ночам?

— Нет, — сказала я.

— Надеюсь, что ты не свистишь во сне?

— Конечно, нет. А в чем дело?

— В последнее время, часа в три ночи, мне ясно слышится тихий, отчетливый свист».

Я побледнела. Муж говорит:

— Не бойся. Нечего просвистывать. В этом прелесть нашей ситуации: можно не верить в приметы. Вот когда у меня в Гаване спёрли штуку баксов, была трагедия. А вот теперь у меня нету штуки баксов, и можно вернутся в лоно семьи, и свистеть, и спокойно не верить в приметы.

— Ага, — говорю, — у всего есть два конца, или два цвета: черный и белый. Жизнь — пестрая лента, прям как у Конан Дойля.

— В «Пёстрой ленте» много трупов. А у нас с тобой все живы. Так что цвет — белый. И, если кто на тебя покусится, я тебя буду защищать!

«Револьвер, дорогой Ватсон, — превосходный аргумент для джентльмена, который может завязать узлом стальную кочергу. Револьвер да зубная щетка — вот и все, что нам понадобится».

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks