big_523406

ЛЕНА ПЧЁЛКИНА ПРОДОЛЖАЕТ ДАРИТЬ НАМ ЛИТЕРАТУРУ СВОЕГО ОТЦА

Макс Бременер,

пусть не сошлось с ответом
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На каникулах среди учеников 9-го «А» и всех старше­классников распространилась весть, что арестованы Шустиков и Костяшкин. Говорили, что за грабеж, но подробно­сти известны не были, и, как всегда в подобных случаях, не обошлось без кривотолков. Кто-то, например, клялся, что Шустиков прикончил собственную бабушку, дознав­шуюся о каких-то его грехах. Но эта версия опровергалась, поскольку мать Кавалерчика видела бабушку Шустикова, знакомую ей по родительским собраниям, в керо­синовой лавке – несомненно живой и с двумя полными бидонами.

Многие удивлялись тому, что одновременно с Шустиковым арестовали и Костяшкина. Васю Костяшкина уже давненько не видели с Алексеем вместе. При желании можно было заметить, что Костяшкин сторонился Шустикова и явно перестал быть его «адъютантом».

Никто, кроме самого Костяшкина, не знал, как случи­лось, что однажды он снова вышел из школы вместе с Шустиковым и, бесшабашно махнув рукой, согласился ему помогать в опасном и постыдном деле.

…В тот вечер Шустиков впервые после долгого пере­рыва заговорил с Костяшкиным. Он сказал будто вскользь:

– Васька, а я все ж прав был: приняли меня в ВЛКСМ. А ты сомневался, помнишь?

Шустиков несколько опережал события. Его рекомен­довала пока что в ВЛКСМ лишь комсомольская группа 9-го «Б», предстояли еще прием на комитете и утверждение на бюро райкома. Но Костяшкин об этом не догадывался.

– Приняли, значит? – переспросил он хрипловато.

– Так что зря ты тогда сомневался. Сказал, что рань­ше тебя вступлю, и вступил. – Шустиков упивался заме­шательством Костяшкина.

«Значит, Лешка верней меня рассчитывал, – думал Ко­стяшкин. – А я-то дурак…»

Что-то надломилось в нем, и, когда Алексей исподволь, еще осторожничая, стал посвящать его в какой-то план, он, даже не дослушав, согласно и тяжело кивнул…

Ни об этом, ни о том, что произошло позже, ребята во время каникул не знали. Только те, кому нужно было за­чем-нибудь бывать в школе, приносили оттуда время от времени свежие новости.

Свежую и достоверную новость принес, например, Гай­дуков, который был дедом-морозом на елке для младших классов и облачался в свой тяжелый костюм на вате в пионерской комнате. Там Игорь видел в руках у Котовой характеристику Шустикова.

На вопрос Гайдукова, что произошло, Зинаида Ва­сильевна ответила очень смутно и, ничего фактически не сказав, просила тем не менее «никому не болтать». Этой просьбой Гайдуков, конечно, пренебрег, и ребята возбуж­денно рассуждали о случившемся.

…В одну из встреч девятиклассников, – а было их за ка­никулярное время несколько и происходили они на буль­варе или в парке, – Валерий с Леной условились пойти в кино. Собственно говоря, посещением кино заканчивались почти все прогулки, но то бывали коллективные посеще­ния. А тут оказалось, что, кроме них, никто больше идти не собирался: кто не хочет, кто занят другим, кто видел уже картину.

Поэтому Валерий приобрел два билета на вечерний сеанс, сверился с планом кинозала – места были отмен­ные: не слишком далеко, не слишком близко, и самая се­редина – и зашел за Леной. То есть, точнее, нажал кноп­ку звонка, а она открыла ему дверь уже одетая, и они отправились.

Картину им предстояло увидеть итальянскую. По до­роге в кино они перебирали названия итальянских филь­мов, которые смотрели раньше, вспоминали актеров, и бе­седа шла без сучка без задоринки, если не считать того, что к итальянским картинам Валерий причислил одну французскую. Но это сошло ему довольно гладко.

Уже совсем близко от кино Лена спросила, думал ли он над проблемой, над которой они все бились в новогод­нюю ночь. Он ответил, что нет: Шустикова все равно арестовали, так что вопрос, выдавать ли его, ушел в про­шлое.

– И, кроме того, я вообще в нашей школе не буду больше соваться во что не просят. Еще вылетишь! А мне надо десять классов кончить.

Эти слова были отголоском его разговора с матерью. Мать, вернувшись от директора, не бранила и не упрека­ла Валерия, она только сказала ему:

– Я тебя прошу об одном: кончи школу. Получишь аттестат – поступай по-своему, иди куда душе угодно. Но сперва доучись. И дай слово, что так будешь себя вести, чтоб не остаться недоучкой.

Он неопределенно пожал плечами и, сам чувствуя, что некстати, беспечно усмехнулся.

Лицо Ольги Сергеевны налилось кровью, она почти за­кричала о том, о чем они с Валерием никогда не говорили вслух:

– Я тебя воспитывала без отца! Я себе поклялась, что дам тебе образование! Я своих сил не жалела! У тебя все есть. Все решительно! Что с тобой стало?!

Его напугала эта вспышка. И упоминание об отце, о котором он знал только, что тот погиб в финскую войну, зимой сорокового года (дома даже фотографии его не бы­ло), и исступленный какой-то вопрос: «Что с тобой ста­ло?» Он понимал, что объяснять бесполезно, и, желая только удержать слезы, которые стояли в глазах матери, торопливо сказал ей:

– Все будет хорошо, я обещаю… вот я тебе говорю, и никогда тебя больше в школу из-за меня не вызовут – слово даю! Точно! Ну, мама…

Он не избавил себя все-таки от боли увидеть, как из ее глаз выкатились слезы. Но постепенно мать успокои­лась. И Валерий дал себе мысленно зарок никогда отныне не причинять ей таких огорчений.

Лена об этом не знала. То, что сказал Валерий, пора­зительно не вязалось со всем, что ей приходилось от него слышать раньше. Когда он противоречил ей и поддержи­вал Ляпунова в новогоднюю ночь, Лене была ясна под­оплека этого. Он был неправ, но она представляла себе, почему он заблуждается. Сейчас все обстояло иначе.

Лена не успела ответить Валерию: их разъединили в толпе у кинотеатра. У входящих в вестибюль громко ос­ведомлялись насчет «лишнего билетика», У Валерия тоже несколько раз спросили. Вдруг откуда-то снизу до него донесся вовсе не громкий, но внятный вопрос: «Билет не нужен?» Такой вкрадчивый и опасливый голос бывает только у спекулянтов. И вместе с тем это был знакомый голос.

Валерий осмотрелся вокруг и увидел снующего рядом Тишкова. Того самого Тишкова, с которым он познако­мился в первый же свой приход в 5-й «Б».

Валерий поймал его за плечо, вытянул из гущи толпы и, нагнувшись, глядя на него в упор, приказал:

– Дуй отсюда! Чтоб я тебя здесь не встречал!

Тишков вначале струхнул, но потом то ли припомнил что-то, то ли ободрили его мигом сгрудившиеся вокруг со­братья по перепродаже, только он нагло проговорил:

– Тебе что надо? Ты нам больше не вожатый и не пищи!

Последнее услышала Лена, на минуту потерявшая Ва­лерия из виду. Она шагнула к нему. Валерий отпустил Тишкова и следом за нею вошел в кино.

– С кем это ты там?.. – спросила Лена.

Валерий ответил как можно небрежнее:

– Да мальчишка один из пятого «Б» билетами спе­кулирует.

– И что же ты?

– Что же я? Я – ничего! Я ведь у них больше не во­жатый. Не знаешь разве? Отстранен. – Он независимо за­свистел.

– Я тогда не была на комитете.

Валерий пожал плечами, не прерывая трели.

– Перестань свистеть! – сказала Лена.

– Могу и не дышать, – ответил он, однако свистеть перестал.

…Их обоих захватила картина. Они желали счастья влюбленным: славному грубоватому парню, бедному и гордому, и красавице девушке, нежной, дерзкой и отчаян­ной. Но счастье все не давалось им в руки. Мешала нищая жизнь, мешал отец девушки, сухощавый прохвост и вы­жига, мешало еще многое…

В конце фильма парень и девушка соединили все-таки свои жизни. И, хотя у них по-прежнему не было ни гро­ша, ни крова, Валерий испытал огромное облегчение от того, что они вместе.

Валерий с Леной вышли из кино на улицу через узкий темноватый двор. Здесь, при ярком свете фонарей, Вале­рий взглянул на Лену, сравнил ее мысленно с девушкой из кинокартины, и вдруг его осенила великолепная идея.

Он вскользь скажет Лене, что относится к ней так, как… И тут он обнаружил, что забыл имя героя картины. Он несколько раз повторял про себя: «Я отношусь к тебе так, как… к Кармеле», надеясь, что на пустом месте перед именем девушки возникнет запропавшее имя героя. Но оно не находилось. Это было невыносимо досадно. Он чув­ствовал, что был бы в силах произнести эту фразу, найдись только имя… Нелепо! Неужели нельзя обойтись как-нибудь? «Я отношусь к тебе так, как парень из картины к Кармеле». Никуда не годится! В картине много парней… Ужасно!

Пока Валерий с большим упорством припоминал имя молодого итальянца, необходимое ему для хитроумного выражения своих чувств, Лена задавала ему вопросы о Шустикове. Он отвечал невпопад. Его бесило, что из всех итальянских мужских имен он с натугой вытащил из па­мяти одно-единственное: Луиджи. Но в сегодняшней кар­тине не было никакого Луиджи!

Он очнулся разом оттого, что сзади выкрикнули его собственное имя с присовокуплением длинных и гнусных ругательств. Оглянувшись, он увидел в десяти шагах ора­ву подростков, чьи лица частью были ему знакомы по стычке с Шустиковым. Тогда им пришлось утереться и отступить. Сейчас он был против них один. «Подстерегли или Тишков привел?..» – мелькнуло у него в голове.

Лена ускорила шаг. «Напрасно», – подумал он, поспе­вая за ней. Действительно, преследователи тоже рвану­лись вперед, похабные выкрики раздавались совсем рядом. Редкие прохожие шарахались в стороны. Валерий сказал Лене:

– Ты иди вперед, я им тут вложу ума. – Он понимал, что его жестоко изобьют, но не мог позволить, чтоб оскорб­ляли Лену. И, во всяком случае, она убедится, что он не трус.

Лена зашептала, удерживая его за рукав:

– Их много, они тебя побьют… Не надо, Валерий!.. Давай побежим!

Валерий усмехнулся – ему, конечно, не дали бы убе­жать, да и не в его правилах это.

Он высвободил руку и повернулся к хулиганам. Его вдохновила тревога Лены за него. Он с удовольствием по­думал, что кое-кого успеет, может быть, стукнуть как надо…

– Ну, вы, кто хочет получить? – спросил Валерий и отскочил к забору, чтобы его нельзя было окружить и ударить сзади.

Дальше все разворачивалось очень быстро. Он действи­тельно успел, не глядя, два-три раза угодить кулаком в чьи-то физиономии. Но мальчишек было слишком много. Валерия живо притиснули к забору так, что он уже не мог размахнуться. И тут его сильно ударили по шее, чем-то острым по ноге и наискось по лицу железным прутом вро­де тех, какими мальчишки-конькобежцы цепляются за ку­зов грузовика. «Паршиво», – подумал Валерий, силясь вы­дернуть руку и заслонить лицо. Но внезапно от него от­прянули. Отпрянули и стали удирать. Это было невероят­но. Однако через мгновение все разъяснилось: по переулку мчались Лена и два милиционера. Увидя Валерия – живого и даже стоящего на ногах, милиционеры были, казалось, заметно успокоены. Должно быть, со слов Лены, происшествие рисовалось им куда в более мрачном свете, и, быть может, они теперь считали, что масштаб переполо­ха не соответствует значению случившегося.

– Целый, в общем, девушка, твой молодой человек, – сказал добродушно Лене пожилой сержант.

– Ну, я пойду, пост нельзя оставлять, – сказал второй милиционер.

Валерий, приходя в себя, ощупал лицо: болел лоб, на котором наливалась дуля, саднило щеку, немного заплы­вал глаз. Если б здесь не было Лены, он бы сказал мили­ционерам: «Не подоспей вы вовремя, покалечили б меня страшно». Сейчас он проговорил только:

– Бывает хуже. Спасибо. Пришлось вам беспокоиться.

– Ничего, – сказал сержант. – Хорошо, не пырнули тебя.

Лена взяла из сугроба горстку чистого снега и прило­жила Валерию ко лбу. Затем все трое направились к углу улицы, откуда Лена привела сержанта.

– Столько тут во дворах хулиганья, – говорил на хо­ду сержант, – беда! Знаем об этом, да разве милиции од­ной с этим сладить? Всем надо навалиться на такую бе­ду – тогда сладим.

Они простились с сержантом, и так как были теперь почти возле Ленивого дома, то Лена предложила зайти к ней, чтоб немедля промыть Валерию ссадины и смазать их йодом. Однако Валерий категорически не пожелал впер­вые показаться ее домашним в таком растерзанном виде. В результате он пошел домой, а Лена вызвалась его про­водить, против чего Валерий возражал очень слабо. Ему не хотелось с нею расставаться, и, кроме того, придя вме­сте с ним, она освобождала его от необходимости одному все объяснять Ольге Сергеевне.

К счастью, мать ограничилась только тем, что промы­ла ему царапины перекисью водорода и потребовала, чтоб он прижал к шишке что-либо холодное. Валерий, хоть и с явным опозданием, покорно приложил ко лбу металличе­скую рукоять столового ножа. Рукоятка была узковата, и синие края шишки остались неприкрытыми.

Лена глубоко вздохнула.

– Я, откровенно говоря, жутко перепугалась, – при­зналась она, устало улыбнувшись.

– Вообще-то основания были, – ответил он и непосле­довательно добавил: – Но, конечно, ты зря…

– Что – зря?

– Хотя, конечно, ты меня спасла.

– Ну, знаешь, с тобой пойми что-нибудь! – шутливо возмутилась Лена.

– С тобой тоже иногда трудно бывает понять! – отпа­рировал Валерий.

– Например?

– Да вот хоть перед Новым годом – чего ты тогда на меня взъелась?

– А разве я тогда на тебя взъелась?.. – Лена хитро прищурилась, откинула назад голову, точно стараясь оты­скать что-то в памяти.

– Представь себе!

– Это, что ли, после группы, где с «бомбой-полундрой» была история?

– Тогда.

– Тогда… – Лена помедлила, – мне, во-первых, было очень обидно, что никто, и ты тоже, не сумел придумать ничего более умного, чем Ляпунов.

– Так ведь и сама ты, по-моему…

– А может, я от тебя ждала большего, чем от себя?

– Ну, это уж ты… – Он смешался.

– А во-вторых, – продолжала Лена, – мне, если тебя интересует, очень не понравилось, что ты сразу же согла­сился встречать у Ляпунова Новый год и даже не полю­бопытствовал сначала, хочу ли я быть там. Я до этого ду­мала, что у нас дружба. А тут показалось, что ты ко мне относишься как-то так…

«Я отношусь к тебе так, – произнес Валерий мыслен­но, – как…» И он вспомнил вдруг имя героя кинокартины: Антонио. Его звали Антонио! Как просто!

«Я отношусь к тебе, как Антонио к Кармеле!» Теперь ничто не препятствовало ему сказать это. И лучшей ми­нуты не будет, потому что сейчас эти слова – ответ ей.

Он отвел ото лба нагревшийся нож и встал, чтоб вы­молвить: «Я…» Но, на беду, увидел в зеркале над дива­ном свое отражение. Его лицо было неизмеримо страш­нее, чем он представлял себе. Он не знал, что бугор на лбу лилов, что щека распухла, а под глазом разлился синяк…

Валерий потрогал пальцем синяк, прикрыл теплым но­жом дулю и ничего не стал говорить.

После каникул, когда в школе возобновились занятия, уже у всех учеников было на устах преступление Шустикова и Костяшкина. Известно было, что скоро суд. Стар­шие говорили об этом деле глухо. Тем больше было и шу­ма и шушуканья по этому поводу.

И еще одно приковывало к себе в те дни внимание ребят – впрочем, главным образом старшеклассников: поведение нового завуча.

Как-то после очередного выпуска радиогазеты «Школь­ные новости» он подошел к Станкину и сказал:

– Если я не ошибаюсь, только что передавали, что «интересно прошло занятие литкружка, на котором руко­водительница рассказывала о творчестве малопопулярных, но талантливых поэтов первой четверти века – Блока и Есенина». Так передавали, я правильно расслышал?

– Так. Совершенно правильно, – без удивления отве­тил Станкин, отметив про себя только, что у нового зав­уча завидная память.

– Значит, вы считаете, Блок и Есенин – малопопу­лярные поэты? – спросил Евгений Алексеевич, напирая на «мало».

– Я, собственно, не занимаюсь в литкружке, – сказал Станкин.

– Это неважно. Я спрашиваю вот о чем: по вашему мнению, этих поэтов мало сейчас читают?.. Мало читали?.. Ну, относительно прошлого мне, пожалуй, лучше известно.

– Мало читают? – Станкин прикинул. – Да нет. В магазине приобрести фактически невозможно. Есенина просто никак. И Блока… А что, Евгений Алексеевич?

– А то, что как же у вас, в таком случае, затесались «малопопулярные»?

– Кто-то из ребят написал. Ну, я подумал, что так, видно, нужно. Что… ну, принято, словом, так оценивать, – легко ответил Станкин.

– У нас с вами, – медленно сказал новый завуч, – чрезвычайно серьезный и важный разговор. Нужно, чтоб вы отдавали себе в этом отчет.

– Да, Евгений Алексеевич… – проговорил Станкин с напряженным и подчеркнуто внимательным выражением лица.

Раздался звонок, но завуч не отпустил его, и они оста­лись вдвоем в коридоре, сразу ставшем гулким.

Сдерживая голос, Евгений Алексеевич негромко про­должал:

– Я убежден, что комсомолец может говорить не то, что есть в действительности, или не то, что думает, в од­ном случае: если он выполняет задание Родины в тылу врага. Там это необходимо. Здесь – недопустимо. Я с вас не взыскиваю, – нужно, чтоб вы поняли.

Новый завуч распахнул перед Станкиным дверь 9-го «А» и на мгновение остановился на пороге. Класс встал.

– Станкина задержал я, – сказал Евгений Алексее­вич учителю и осторожно затворил за собой дверь.

Вероятно, слова завуча ошеломили Станкина, потому что он, изменив своему обычаю, на уроке написал записку Валерию. В ней он привел замечание, которое получил от Евгения Алексеевича. Передав записку, Стасик то и дело оборачивался назад: «Что скажете?» У Лены был торже­ствующий вид, у Валерия – невозмутимый. Наконец запи­ска вернулась к нему на парту с односложным ответом Валерия: «Сильно!»

Это Стасик чувствовал и сам.

Стасик привык смотреть на людей, которые воспиты­вали его и сверстников, как-то со стороны. Ему казалось, что воспитатели с их речами о долге, о возвышенном и ге­роическом существуют для тех, кто учится так себе, у кого хромает дисциплина. Ему они не были нужны, так как он уже был воплощением того, к чему они призывали. Он от­лично учился, не нарушал дисциплины, знал, кем будет. И комсомол, в который Станкин вступил вместе со сверст­никами, казался ему организацией, работа которой каса­лась опять-таки не его, а менее сознательных товарищей.

Стасика мудрено было тронуть красивой фразой. Но то, что сказал завуч, тронуло его. Он доискивался: чем?..

На это ответила Лена, которая прочитала записку Ста­сика, адресованную Валерию.

– Ты не представляешь себе простой вещи, – говори­ла Лена Станкину после уроков, глядя поочередно то на него, то на Валерия, – что за его словами стоит жизнь! Точно так же, как за всеми словами Ксении Николаевны стоит жизнь.

– Какая жизнь? – Стасику, внешне во всяком случае, снова не изменяли спокойствие и дотошность.

– Хорошая жизнь, красивая! Та, которую прожила Ксения Николаевна. Или Евгений Алексеевич. Жизнь на­стоящих коммунистов!

– Конечно, Лена… – начал рассудительным тоном Стасик.

– Да это ж просто! – перебила Лена. – Почему мы так слушаем Ксению Николаевну? Потому что она сама живет так, как нам советует.

– Безусловно! – горячо поддержал Валерий.

– Если Ксения Николаевна, – продолжала Лена, – говорит нам: «Не ищите в жизни легких путей», – мы ве­рим ей. Она сама легких путей не искала. И, я думаю, Евгений Алексеевич – то же самое.

– По-видимому, – задумчиво произнес Стасик, – в значительной степени ты права…

– «В значительной степени»! – передразнила Лена. – Каменный ты какой-то, честное слово! Погружаешься с головой в свою геометрию, потом выныриваешь оттуда вдруг и удивляешься чему-нибудь…

– Во-первых, – сказал Стасик, – не в геометрию, а в физику.

– Ну, все равно – в физику!

– Далеко не все равно!

– В данном случае – абсолютно…

– Ребята, – вмешался Валерий, – чего вы? В школе хорошим человеком больше стало, а они спорят!..

Синяк на лбу у Валерия был еще свеж, когда Гайду­ков однажды сказал:

– Надо все-таки против таких вещей принимать дей­ственные меры, – и вытянул указательный палец в на­правлении саблинского лба.

– Принимал уж, – неохотно отозвался Валерий, – свинцовой примочки пузырек целый извел.

– Не то, – усмехнулся Игорь, – я про другие меры: к недопущению, так сказать, подобных случаев. Чтоб, значит, в будущем не приходилось примачивать…

Затем, уже серьезно, Гайдуков рассказал, что у него и у Лены родилась идея, одобренная комитетом: органи­зовать комсомольский патруль. Комсомольцы будут патру­лировать по переулку в часы, когда начинает шевелиться хулиганье. Тех, кто посмеет нарушать порядок, они доста­вят в милицию. Это, безусловно, осуществимо и, безуслов­но, настоящее дело. Как только, спрашивается, раньше на ум не пришло?..

– А как Зинаида Васильевна на это смотрит? – пере­бил Валерий. – Или ее не было, когда комитет вашу идею одобрял?

– Да нет, была, – сказал Игорь. – Ну, она не то что­бы возражать стала, а вопросы задавать: кто, мол, в отве­те будет, если кого-нибудь из нас ножом пырнут? Кто, мол, докажет, что мы были правы, если у нас с хулигана­ми драка завяжется? Не набросят ли на нашу школу тень стычки, которые могут завязаться?..

– Ну, а вы что на это? – спросил Валерий.

– Ты ж понимаешь мое положение, – ответил Игорь. – Я – секретарь комсомола, а Котова просто ком­сомолка. Но, с другой стороны, она – мой классный руко­водитель. Тут такой переплет, что большая тактичность нужна. Я сказал, что мы, конечно, в райкоме комсомола посоветуемся, ее мнение передадим, а там уж как райком решит, так и поступим.

– Толково! – вставил Валерий.

– А в райкоме, – продолжал Гайдуков с довольной улыбкой, – как раз к нам собирались обратиться по тому же поводу: «Встречная инициатива!» – как Жильников выразился. Они организуют районный комсомольский рейд по борьбе с нарушителями порядка. Участвовать бу­дут рабочие, студенты, и десятиклассников тоже привле­кают. Но только десятиклассников – не моложе. Я гово­рю: «У нас в девятых есть ребята покрепче десятикласс­ников. С такой спортивной подготовочкой…» Ну, из девятых тоже согласились привлечь – тех, кто покрепче.

– Что ж, я хоть сегодня готов, – сказал Валерий. – А рейд когда?

– Вид у тебя больно страшенный… – ответил Гайду­ков. – Да до рейда заживет еще! Через неделю рейд бу­дет. Но это – секрет. А идея патрулирования по переулку поддержана. Меня даже связали с комитетом комсо­мола милиции. Завтра наш первый патруль выйдет в переулок.

– Меня назначь!

– В завтрашнюю пятерку тебя не включили. Ничего, ты пока хорошей! Станешь опять красивый – тогда дру­гое дело. Комитет о тебе не забудет – можешь на меня рассчитывать!

Секретарь райкома ВЛКСМ Жильников и новый завуч Евгений Алексеевич пришли на заседание школьного ко­митета комсомола. Явилась, по обыкновению, и Котова. У Лены Холиной и Стасика Станкина замерли сердца от предвкушения чего-то захватывающего. Что-то должно было произойти на их глазах. Слишком разными людьми были секретарь райкома, новый завуч – с одной стороны, и Котова – с другой.

Правда, за последнее время в тоне Зинаиды Васильев­ны поубавилось непререкаемости. Она стала вроде бы при­ветливее. Она даже сама зашла как-то в радиорубку к оза­даченному Стасику, осведомилась, как дела, и, между прочим, сказала, что надо бы опровергнуть упрек, который был адресован Хмелику: мальчик ни при чем в истории со снежком.

Все это было сказано так, точно она не сомневалась, что именно из ее уст Станкин впервые узнает о невинов­ности Лени Хмелика. А то, что затем, без паузы, Зинаида Васильевна заговорила о музыкальной «странице» радио­газеты, подчеркивало к тому же, что перед этим речь шла о сущей безделице… Итак, собственную немалую ошибку Котова исправляла, как чужую мелкую оплошность. Стан­кин, конечно, заметил это.

Стасик и Лена опасались одного перед заседанием ко­митета: вдруг Зинаида Васильевна поведет себя в этот раз, на глазах Жильникова и завуча, как-нибудь безобид­но и невыразительно?

Но она повела себя, как всегда.

– Относительно, значит, вашей новогодней пирушки с танцами, – сказала Зинаида Васильевна. (Она проведа­ла недавно о новогодней встрече у Ляпунова.) – Я проси­ла вас, Гайдуков, составить для меня списочек пластинок, которые там проигрывались. У вас готов?

– Нет еще, – ответил Игорь. – Я, оказывается, боль­шей частью помню мотивы, текст тоже, а названия – нет. Я зайду к Ляпунову, спишу с наклеек.

– Пожалуйста, не забудьте, – сказала Котова. – И не очень откладывайте.

– Хорошо, – ответил Гайдуков.

Вечеринку у Ляпунова Зинаида Васильевна не объяв­ляла пока предосудительной, но старательно собирала о ней подробности.

Лена спросила:

– А Игорю, Зинаида Васильевна, имена исполнителей арий и романсов и названия музыкальных коллективов тоже указывать?

– А почему вы задаете этот вопрос, Холина? – спро­сила Котова.

– Потому, – смиренно ответила Лена, – что это трудо­емкая работа. И, может, ее Гайдукову с кем-нибудь разде­лить?

– Сами не справитесь, Игорь? – обратилась Зинаида Васильевна к Гайдукову.

– Как-нибудь урву время, – сумрачно ответил тот.

– Когда комитет принял решение, обязывающее ком­сомольцев сообщать письменно, какие мелодии они слу­шают на досуге, – проговорил Жильников, – он, вероятно, чем-то руководствовался. Так чем же?

Вопрос был задан всем, в тоне спокойного любо­пытства. Возникла короткая пауза, потом Лена ска­зала:

– Ничем. Потому что комитет такого решения не при­нимал.

– Значит, это вы в порядке личного любопытства? – спросил Зинаиду Васильевну Евгений Алексеевич. – То­гда другое дело. Тогда, конечно, секретарь комитета Гай­дуков может тратить время на составление для вас спи­ска, может и не тратить… А вообще, хочу вас спросить, Зинаида Васильевна: вопрос о музыкальном воспитании представляется вам сейчас первостепенно важным?

– Важный, очень важный вопрос, Евгений Алексее­вич, – сказала Котова так, точно соглашалась с его утверждением, а не отвечала ему.

– Вот всем нам известно… – Жильников встал и ска­зал громко, напористо, как бы не желая больше о живо­трепещущих вещах говорить чинно, неторопливо и туман­но. – Всем здесь известно: возле школы, к нашему стыду, случаются еще хулиганские выходки. Ученики Шустиков и Костяшкин совершили преступление. Что же все это – последствия главным образом плохого выбора музыки для досуга?

– Преимущественно других причин, – степенно про­молвил Стасик.

– Вот именно! – поддержала Лена.

Гайдуков, раздумывая, усмехнулся.

– Бывает, конечно, музыка с разлагающим, как гово­рят, влиянием, – сказал он полувопросительно и точно со­бираясь с духом. – А бывает, что коллектив без музыки разваливается! – неожиданно закончил Игорь и дерзко сверкнул своими за минуту до того скучными, снулыми вроде бы глазами.

– Так чем же вы тогда, товарищи, занимаетесь?.. И неужели для секретаря комитета Гайдукова, энергич­ного, кажется, человека, не найдется дела серьезней, чем списывание названий с патефонных пластинок?! – спро­сил секретарь райкома.

Лицо Котовой как-то клочковато покраснело, а ребята холодно наблюдали ее растерянность.

Котова давно внушила себе, что жила бы безбедно, не будь в школе Ксении Николаевны. И когда она узнала о том, что Ксения Николаевна заболела, то решила вдруг: неприятности позади. Говорили, будто болезнь Ксении Николаевны нешуточная. Может быть, она вообще не вер­нется в школу.

Однако надежды Котовой не сбывались. Ксения Нико­лаевна и вправду поправлялась медленно, но во время ее болезни на заседание комитета явились новый завуч и секретарь райкома комсомола; с Жильниковым у нее было затем весьма неприятное объяснение. Жильников говорил с нею жестко, винил в недомыслии, и после этой именно встряски Котова проявила себя, как говорится, во всей красе.

Придя домой, она швырнула портфель в угол и приня­лась ругать всех и вся, ища, требуя сочувствия остолбе­невших родителей.

Она ругала райком комсомола за то, что он во все вме­шивается; коммунистов школы – за то, что они поддер­живают Ксению Николаевну; Андрея Александровича – за то, что он тряпка.

Отец молча слушал разбушевавшуюся дочь, потом сказал:

– Лучше б ты уехала, куда тебе по распределению полагалось, – в Удмуртию, что ли…

Это ее отрезвило немного. С Андреем Александровичем она назавтра говорила куда менее воинственно, чем соби­ралась; она не упрекнула его в том, что он не защищал ее перед Жильниковым, а лишь посожалела об этом, потупясь.

Андрей Александрович был спокоен, собран и деловит. Он настоятельно посоветовал ей не таить обид и на всех, кто проявил к ней нечуткость, написать жалобы. Дирек­тор полагал, что ей стоит обратиться с письмами в гороно, в редакции газет, может быть, в министерство… Он про­водил ее словами:

– Унывать не следует.

Зинаида Васильевна воспрянула духом. В течение ве­чера она составила четыре жалобы, затем хорошо выспа­лась и утром пошла на почту – отправлять свои письма заказными. В переулке, которым она шла на почту, Котова увидела вдруг знакомые детские лица. Да, это были мальчики и девочки из 801-й школы. Их было десятка полтора. Они толпились возле небольшого трехэтажного дома с балкончиками, с которых по сосулькам капала на тротуар вода. Ребята чего-то ждали. Это походило на не­большую экскурсию, но в переулке не было музея или картинной галереи…

Зинаида Васильевна остановилась незамеченная. До нее доносились обрывки разговоров:

– Да не уйдет она на пенсию!

– А говорят, уходит…

– Ребята, а кто первый про это слышал?

– Ага, и от кого?

– Вчера, возле учительской Макар Андроныч сказал: «Может случиться…»

– Ребята, вдруг мы станем просить: «Не уходите», а она вовсе и не собирается!

– Ну, вы идите, идите. Вперед!

Две девочки вошли в подъезд. Оставшиеся ребята на минуту притихли. Потом как-то сразу, точно по команде, все взгляды устремились вверх, и ребята закричали хо­ром, довольно стройным:

– Ксения Николаевна, не уходите от нас! Мы вас не отпустим!

В это мгновение Котова увидела в окне второго этажа Ксению Николаевну. У той был недоумевающий вид: по-видимому, сквозь двойные рамы она не слышала, что кри­чат ребята, и не понимала, что происходит. Обернувшись к девочкам, стоявшим за ее спиной, она о чем-то спроси­ла их, потом отошла от окна.

Ребята, посовещавшись, повторили громче, скандируя:

– Ксения Николаевна, не у-хо-ди-те от нас!

И вдруг внизу, на пороге подъезда, появилась Ксения Николаевна. Ребята подбежали к ней.

Ксения Николаевна сказала:

– Это какой умник такое придумал, а? Я собираюсь на будущей неделе в школу прийти, поправляюсь изо всех сил, а вы меня пугаете страшным ревом и весь дом за­одно… Навещайте меня, пожалуйста, только не все сразу. Хорошо? А теперь по домам!

Но ребята смотрели на нее и не уходили. И Котова то­же смотрела на Ксению Николаевну со странным чув­ством.

Ксения Николаевна не показалась ей поздоровевшей. У нее было желтоватое, пожалуй, отекшее немного лицо. Она выглядела постаревшей. И, однако, в эту минуту Ко­това, здоровая и двадцатитрехлетняя, желала бы быть на ее месте! С необыкновенной остротой ощутила Зинаида Васильевна: «В моей жизни этого не будет…» Да, если все сложится наилучшим образом, если Андрей Александро­вич останется директором, если он от всех ее защитит, – все равно и тогда этого в ее жизни никогда не будет… Так вот не придут ребята под ее окно. Никогда!

И на мимолетное, но не изгладившееся потом из памяти мгновение Котова почувствовала поистине физиче­ски, как зыбко ее положение в жизни. Зыбко до тошноты. До отвращения к себе. Потому что ее не любят. Ни взрос­лые, ни дети – никто. Она пошла против коллектива, и этого не простят.

Когда Ксения Николаевна ушла, кто-то из ребят заме­тил Зинаиду Васильевну. Все разом повернулись к ней затылками и рассеялись с немыслимой быстротой, точно провалились сквозь землю. Тогда, с растущим отвращени­ем к себе, Зинаида Васильевна выхватила из сумки пись­ма, которые несла на почту, и яростно и брезгливо стала рвать в клочья над урной свои лицемерные жалобы…

Это продолжалось минуты три. Потом она опомнилась и уцелевший конверт опустила в почтовый ящик.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks