«Прочно закрыты глаза рабов новейшей модификации…»
6 июня, 2026 2:15 пп
Наталья Троянцева
Наталья Троянцева:
Сквозь призму Чехова
Фактически только сейчас я сумела полномасштабно воспринять и оценить мировоззренческий ракурс произведений Антона Чехова. Так получилось, что из всех писателей своего поколения именно Чехов максимально ёмко констатировал и описал этот период смены эпох — и, в первую очередь, стремительное разрушение дворянской культурной традиции. Многие из его ранних и поздних современников те же «болваны-семинаристы», которые стиль «лакейской прозы» (отсылка к строчкам Пушкина) сменили на обличительный пафос. Доживал творческие дни демократичный обломок аристократии Лев Толстой, всё более тяготеющий к канонам социальной справедливости и трактующий Евангелие на коммунистический лад. И только Чехов, оставаясь многократно поротым сыном разорившегося купца третьей гильдии, «по капле выдавливает из себя раба» — абсолютно точно представляя, что именно это значит. Его персонажи в массе своей дети разночинцев, семинаристов, выходцы из крестьянского сословия в первом поколении. В активе их возможностей создания культурной традиции кроме Белинского, Чернышевского, Писарева и Добролюбова — никого. И все, кроме Писарева, сплошь «семинаристы», выходцы из священнического клана, посажённые отцы будущих «воинствующих атеистов», прародители советской идеологии.
И пока эти чеховские персонажи крайне несчастны оттого, что им как-то нечего «разрушать до основания» — на их глазах всё разрушается само собой. А деятельный труд, к которому они, казалось бы, были призваны, заканчивая университеты, не приносит ни малейшего удовлетворения — самоощущение раба и отсутствие, пусть и выдуманной, духовной опоры раз за разом констатирует только безысходность. Разрушительный пафос «карамазовщины», тоже рождённый в недрах дворянской культурной традиции и проникнутый гением Достоевского, ещё не развернулся в полную силу — пока ещё «черный передел» нечаевщины поглощает инерция самовластия. В то время как у дворянства, сходящего с исторической сцены, эта духовная опора налицо. Как бы плачевно ни складывались обстоятельства, и «три сестры», и «Раневская с Гаевым», и «дядя Ваня с племянницей» имеют эту духовную опору. И каждая из этих обнищавших дворянских усадеб является центром притяжения всех этих незадачливых «образованцев». И в этом внутренняя сила естественных носителей культуры. Именно они в советский период станут основным движителем новой культурной традиции. Их потомки будут переиздавать и осмысливать Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого и Чехова; их выученики стану переводить мировую философскую и литературную классику.
Творческое мировоззрение Чехова тем убедительнее, что он сам никак не является этим самым носителем традиции. И поэтому его взгляд чаще всего ироничен и пьесы самим автором обозначены как комедии. Его самого мало занимали рефлексии Гаева и Раневской, они ему, скорее, смешны. Он — доктор Астров по-преимуществу, прочный цинизм тут микширует любой порыв социалиста-романтика. «Свинцовые мерзости» обывательского бытия для Чехова куда более зримы и выпуклы, чем очевидная прелесть «Мисюсь» или Ирины Прозоровой. Поэтому над прекрасно представленной реальной повседневностью дома Прозоровых или Раневской словно бы нависает тень чеховской обречённости, мировосприятия «выдавливаемого по капле раба».
Советская идеология нашла прочную опору в безусловно сохранившейся, несмотря на революцию и реакцию сталинизма, дворянской культурной и духовной традиции. И в конечном итоге именно эта традиция сокрушила идеологию. Стоило допустить на время признание церкви, как «воцерковленность» начала умножаться. После перестройки публикация всех последних достижений мысли во всех сферах общественного сознания хлынула ниагарским водопадом. Но, к сожалению, стремительность новизны чревата быстрой усталостью и разочарованием. То, к чему следует вначале присмотреться и принюхаться и только потом осторожно попробовать на вкус, мгновенно воспринимается как фастфуд и проглатывается не жуя — с тем, чтобы не переваренным и раздражающим пищеварительный процесс, выскочить как не приемлемое априори, ну, или, искажённое или изувеченное до неузнаваемости новейшее клише.
В этом состоянии мы сейчас и пребываем — можем звонко жонглировать именами выдающихся мыслителей в самых различных сферах, высокомерно презирать «доморощенное», низводя богатейшую культуру до уровня пустейшей схемы. И без конца подражать, без конца имитировать чужое и прославленное, пытаясь натянуть его на собственную пустоту и никчемность.
В этом «тесном мире» собственных заблуждений нам не нужно «создавать изобилие» (отсылка к строчкам Бродского). Оно в наличии, нужно лишь уметь его увидеть, воспринять и сделать частью собственного духовного опыта. Но пока шорами внутреннего убожества прочно закрыты глаза рабов новейшей модификации, история будет идти своим путём.
Наталья Троянцева
Наталья Троянцева:
Сквозь призму Чехова
Фактически только сейчас я сумела полномасштабно воспринять и оценить мировоззренческий ракурс произведений Антона Чехова. Так получилось, что из всех писателей своего поколения именно Чехов максимально ёмко констатировал и описал этот период смены эпох — и, в первую очередь, стремительное разрушение дворянской культурной традиции. Многие из его ранних и поздних современников те же «болваны-семинаристы», которые стиль «лакейской прозы» (отсылка к строчкам Пушкина) сменили на обличительный пафос. Доживал творческие дни демократичный обломок аристократии Лев Толстой, всё более тяготеющий к канонам социальной справедливости и трактующий Евангелие на коммунистический лад. И только Чехов, оставаясь многократно поротым сыном разорившегося купца третьей гильдии, «по капле выдавливает из себя раба» — абсолютно точно представляя, что именно это значит. Его персонажи в массе своей дети разночинцев, семинаристов, выходцы из крестьянского сословия в первом поколении. В активе их возможностей создания культурной традиции кроме Белинского, Чернышевского, Писарева и Добролюбова — никого. И все, кроме Писарева, сплошь «семинаристы», выходцы из священнического клана, посажённые отцы будущих «воинствующих атеистов», прародители советской идеологии.
И пока эти чеховские персонажи крайне несчастны оттого, что им как-то нечего «разрушать до основания» — на их глазах всё разрушается само собой. А деятельный труд, к которому они, казалось бы, были призваны, заканчивая университеты, не приносит ни малейшего удовлетворения — самоощущение раба и отсутствие, пусть и выдуманной, духовной опоры раз за разом констатирует только безысходность. Разрушительный пафос «карамазовщины», тоже рождённый в недрах дворянской культурной традиции и проникнутый гением Достоевского, ещё не развернулся в полную силу — пока ещё «черный передел» нечаевщины поглощает инерция самовластия. В то время как у дворянства, сходящего с исторической сцены, эта духовная опора налицо. Как бы плачевно ни складывались обстоятельства, и «три сестры», и «Раневская с Гаевым», и «дядя Ваня с племянницей» имеют эту духовную опору. И каждая из этих обнищавших дворянских усадеб является центром притяжения всех этих незадачливых «образованцев». И в этом внутренняя сила естественных носителей культуры. Именно они в советский период станут основным движителем новой культурной традиции. Их потомки будут переиздавать и осмысливать Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого и Чехова; их выученики стану переводить мировую философскую и литературную классику.
Творческое мировоззрение Чехова тем убедительнее, что он сам никак не является этим самым носителем традиции. И поэтому его взгляд чаще всего ироничен и пьесы самим автором обозначены как комедии. Его самого мало занимали рефлексии Гаева и Раневской, они ему, скорее, смешны. Он — доктор Астров по-преимуществу, прочный цинизм тут микширует любой порыв социалиста-романтика. «Свинцовые мерзости» обывательского бытия для Чехова куда более зримы и выпуклы, чем очевидная прелесть «Мисюсь» или Ирины Прозоровой. Поэтому над прекрасно представленной реальной повседневностью дома Прозоровых или Раневской словно бы нависает тень чеховской обречённости, мировосприятия «выдавливаемого по капле раба».
Советская идеология нашла прочную опору в безусловно сохранившейся, несмотря на революцию и реакцию сталинизма, дворянской культурной и духовной традиции. И в конечном итоге именно эта традиция сокрушила идеологию. Стоило допустить на время признание церкви, как «воцерковленность» начала умножаться. После перестройки публикация всех последних достижений мысли во всех сферах общественного сознания хлынула ниагарским водопадом. Но, к сожалению, стремительность новизны чревата быстрой усталостью и разочарованием. То, к чему следует вначале присмотреться и принюхаться и только потом осторожно попробовать на вкус, мгновенно воспринимается как фастфуд и проглатывается не жуя — с тем, чтобы не переваренным и раздражающим пищеварительный процесс, выскочить как не приемлемое априори, ну, или, искажённое или изувеченное до неузнаваемости новейшее клише.
В этом состоянии мы сейчас и пребываем — можем звонко жонглировать именами выдающихся мыслителей в самых различных сферах, высокомерно презирать «доморощенное», низводя богатейшую культуру до уровня пустейшей схемы. И без конца подражать, без конца имитировать чужое и прославленное, пытаясь натянуть его на собственную пустоту и никчемность.
В этом «тесном мире» собственных заблуждений нам не нужно «создавать изобилие» (отсылка к строчкам Бродского). Оно в наличии, нужно лишь уметь его увидеть, воспринять и сделать частью собственного духовного опыта. Но пока шорами внутреннего убожества прочно закрыты глаза рабов новейшей модификации, история будет идти своим путём.