40916487_rzlksH_0IBuhzL29-7zcmNTDONorlDfrV14K7rKViIw

Антон Павлович, который ни в одном собственном произведении не смог сложить слово «счастье» ни силами героев, ни собственными, назвал этот монументальный труд набором трескучих фраз.

Некоторые особо эстетствующие литераторы относили это к так называемой «Мнимой прозе». Не знаю насчет прозы, но слово «мнимый» прекрасно ложилось на этот опус. Разное болтали. И революционный манифест и глобальное одиночество смельчака-героя, которое противопоставляется трусливому мещанству. И яркая, но короткая жизнь vs серые будни обывателей. По мне автор не стал морочиться и спер и Modus operandi раскрутки, и насыщенность содержания из первой главы романа «Бесы» Ф.М. Достоевского, не дочитав вероятно, что так это скорее высмеивалось. От себя он добавил много восклицательный знаков, императив и легкий флер зоофилии. Он вообще был не чист помыслами этот пролетарский писатель- всегда делил баб с кем-то, любил пожить за счет известных фабрикантов, и вот еще и Федора Михайловича прихватил, не дочитав до конца. Вот судите сами: «…схвачена была и поэма Степана Трофимовича, написанная им еще лет шесть до сего, в Берлине, в самой первой его молодости, и ходившая по рукам, в списках, между двумя любителями и у одного студента. ….. Впрочем, она не без поэзии и даже не без некоторого таланта; странная…. Рассказать же сюжет затрудняюсь, ибо, по правде, ничего в нем не понимаю. Это какая-то аллегория, в лирико-драматической форме и напоминающая вторую часть «Фауста». Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить. Все эти хоры поют о чем-то очень неопределенном, большею частию о чьем-то проклятии, но с оттенком высшего юмора. Но сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то «Праздник жизни», на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропел о чем-то один минерал, то есть предмет уже вовсе неодушевленный. Вообще же все поют беспрерывно, а если разговаривают, то как-то неопределенно бранятся, но опять-таки с оттенком высшего значения. Наконец, сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? — ответствует, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его — поскорее потерять ум (желание, может быть, и излишнее). Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все народы ее жаждут. И, наконец, уже в самой последней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее наконец достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верху, то обладатель, положим хоть Олимпа, убегает в комическом виде, и догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с новым проникновением вещей. Ну, вот эту-то поэму и нашли тогда опасною». Как можно такую околесицу не посчитать опасной? Если это никому не понятная ерунда в чистом виде. Она опасна для психики, а не для правящего класса. Цензура ведь в некотором роде выполняла и функции редактуры. Как до «ура» критики сочли роман Чернышевского околесицей – в частности Бердяев: «Художественных достоинств этот роман не имеет, он написан не талантливо».», так и после «ура» еще не до конца расстрелянные критики старой формации пригвоздили эпохальное чтиво Островского фразой «выведенные типы- нереальны, печатать нельзя!» И вместо того, чтобы все это вымарать из русской литературы дети из поколения в поколения познавали по ним как надо прожить жизнь и что делать.

Ну вернемся к любителю чужого, самому пролетарскому писателю с самыми унылыми усами. Рассказ о весьма условных птицах, одна из которых потеряла инстинкт самосохранения (собственно тот, который отличает нормального от безумца) и летает непонятно где, непонятно при каких погодных условиях, и, самое главное, непонятно зачем. И что немаловажно, оглашая округу душераздирающими воплями. «Он над тучами смеется, он от радости рыдает». Ну не придурок? А те ребята, которые как путёвые пацаны прячутся от стихии вместе с детьми и старшими родственниками, награждаются мерзкими отвратительными эпитетами, называются то трусами, то глупцами, то жирными тварями, которым недоступно «наслажденье битвой жизни». И что вот тут сказать? Затрудняюсь даже назвать диагноз. Могу только предложить одно. Представьте себе такого забияку-пилота, а вы сами- в салоне самолета. И сразу все встанет на свои места. Мы все окажемся глупыми пингвинами с пышными формами. Безумству храбрых мы конечно слагаем стихи и песни, он очень не хочется оказаться с ними рядом в момент обострения их безумств. Вот собственно, начитавшись таких брошюрок, зоофилы-любители и свергли царя. А потом его убили. А мы 70 лет воспевали их безумные проделки.

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks