Аддис Гаджиев:

Рёв сирены кареты скорой помощи отдавался гулким эхом в лабиринте заснеженных московских переулков, разгоняя немногочисленные автомобили, оказавшиеся в воскресный день на пути следования.

Несколько праздников совпали в этом году в обычный, вроде бы, выходной: День Святого Валентина, набиравший силу в последние несколько лет, Новый год по китайскому календарю, Прощёное воскресение, традиционно завершающее православную Масленичную неделю и день его рождения. День рождения пассажира, которого мчала по пустынным закоулкам машина экстренной медицинской помощи.

«Эх, здорово всё-таки вот так, с ветерком, прокатиться на «скорой», как на тройке с бубенцами», — подумалось ему, грустно глядевшему сквозь морозный узор заднего стекла на суету города, уносящую прочь от него все эти праздники.

Машину нервно дергало, в салоне жарко топила печка и, полулежа на носилках, он задремал.

***

Палата была двухместная, но лежал в ней он один. За окнами стеклянного эркера большими хлопьями бесшумно падал снег, ложась ровными слоями на ветки высоких елей. По стволу ёлки деловито пробежала рыжая белка. Стояла звенящая тишина и какое-то тревожное спокойствие, висело в пустоте комнаты. «Это даже оригинально, так, без дурацких тостов за здоровье и тазиков с салатом, в больничном одиночестве, встречать день рождения», — подумал мужчина.

В голову лезли печальные мысли, вечно появляющиеся в этот день, и усиливаемые неровным мерцанием люминесцентного потолочного светильника и сиянием снега на улице. Друзья и знакомые звонили, присылали смски, а мужчина всё лежал на спине и, глядя в потолок, отвечал, что у него всё прекрасно, благодарил за пожелания здоровья, благополучия, счастья и всего того, что желают в такой день. Человека знобило, бросало в жар, но сознание было ясным. Он никак не мог освободиться от тягостных мыслей. В такие моменты мужчина, обычно, вспоминал прошлое и незаметно засыпал. Он попытался сосредоточиться на рождественской поездке, которая произошла лет десять назад.

 

***

…Они добирались долго. Сначала самолетом до Парижа, затем экспрессом «Те-Же-Ве» до Ренна. В Ренне, на железнодорожной платформе, их встречала подруга жены — худощавая немолодая женщина, с ярко накрашенными алыми губами и, как заметила жена, с глупыми кудельками на голове. Талантливая театральная актриса, тургеневская героиня, она была родом из России. Вместе с ней их встречал её новый, а до него она была замужем дважды, французский муж. Внешне типичный представитель своей нации: большой, рыжий, веснушчатый, нескладный и добродушный, он ни слова не понимал по-русски, несмотря на долгий брак с русской женой.

Друзья не виделись много лет, и потому радость встречи скрасила часовую тряску по дорогам Нормандии. Было далеко за полночь, когда старенький «Рено» подкатил к едва освещенному крылечку небольшого дома. Кромешная мгла, типичная для ночной сельской местности, мешала соорентироваться. Усталость давала о себе знать, и, наскоро поужинав багетом с рокфором и запив белым вином, супруги направились спать в отведенную для них комнату на втором, мансардном этаже. Крошечная, уютная комната была жарко натоплена, и он распахнул окно. Всё та же чернота безмолвно простиралась до горизонта. Несмотря на конец декабря, стояла очень тёплая погода для этих мест.

Не распаковывая сумок, только умывшись с дороги и кое-как раздевшись, они рухнули в заботливо приготовленную постель, почти сразу провалившись в сон.

Наутро он проснулся первым и лениво потянулся. Всё тело приятно ныло после долгого путешествия. Лучи утреннего солнца проникали через распахнутые ставни. Встав с постели, мужчина подошел к окну, и замер, очарованный открывшимся видом. Вчерашняя чернота уступила место чудесному провинциальному пейзажу, словно сошедшему с полотна Ван Гога «Виноградники в Арле».

Легкий бриз лениво колыхал вертикали струящегося из печных труб дыма, смешивая в волшебном коктейле запахи горящих поленьев, свежеиспеченного хлеба, коровьего молока и помета с ароматами благоухающих где-то цветов, водорослей, моря и многого другого… В увиденное верилось с трудом, особенно после вчерашней грязной и слякотной Москвы, с её бесконечным шумом…

Жена крепко спала, закутавшись в одеяло. Жалобно заскулил пес. Где-то внизу, в доме, проснулись хозяева, и было слышно, как они гремят посудой и приборами, сервируя стол к завтраку.

***

Грохот и звон, разбудившие мужчину, произвела тележка, полная пробирок, колб и термометров, которую медсестра вкатила в палату. Девушка, ловко зажала жгутом руку больного выше локтя, ввела в вену катетер и набрала полную мензурку черной крови. Потом были врачи, больничный завтрак, любезно принесенный на подносе, многочисленные исследования, которые выявили странное, не опасное, но доселе невиданное заболевание. Вырисовывалась перспектива неделю проваляться в клинике, чему он вообще-то был рад, если бы не день рождения. Мужчина дотянулся до пульта и включил телевизор. Попереключав каналы — стойкая привычка не больше минуты смотреть что-то на экране выработалась давно — он выключил телевизор и уставился в окно в ожидании вчерашней, уже знакомой белки.

Неожиданно в коридоре раздался шум, и санитар вкатил в палату кресло-каталку со стариком.

***

Своей беспомощностью старик походил на выброшенного прибоем и перевернутого на спину краба. Казалось, новому пациенту палаты на вид лет сто… Старомодный, но качественный пиджак был накинут поверх непонятного цвета и фасона пальто. Да-да, именно так — пиджак поверх пальто!

Словно клешнями, старик крепко держал, прижимая к груди, видавший виды портфель из добротной кожи с золочеными застежками, какие выдавали в застойные годы участникам партконференций.

Сходство с моллюском усиливали кисти рук, на которых отсутствовали безымянные пальцы, а оставшиеся невероятно разрослись и утолстились, напоминая самые настоящие клешни.

Крупные конечности выдавали некогда рослого и могучего человека. Взгляд давно потухших и ныне бесцветных глаз не выражал ровным счетом ничего, кроме бесконечной усталости.

«Иван Николаевич…», — звук, извергнутый из глубин легких при представлении, был подобен звуку старого, вышедшего из строя патефона, проигрывавшего заезженную грампластинку.

В руке старик судорожно сжимал простенькую модель мобильного телефона, по которому на протяжении двух дней ему несколько раз звонили и, достаточно молодой женский голос справлялся о здоровье, обещая немедленно примчаться при первой необходимости. Но старик в ответ всё что-то нечленораздельно мычал, из чего следовало догадаться, что он ни в чём не нуждается.

Старик был тихим и не беспокойным соседом. Большую часть времени он полулежал, полудремал. Из его приоткрытого рта периодически раздавались непонятные звуки, больше похожие на звук спускаемого колеса или пробитого кузнечного меха. Иногда он затихал на несколько минут, и казалось, божья искра покинула этот ветхий акрополь, но каждый раз он давал о себе знать глубоким вздохом взахлёб. Старик не хотел умирать, жадно цепляясь своими «клешнями» за жизнь.

За два дня сосед едва ли наполовину наполнил выданное ему при поступлении судно. Видимо, в преклонном возрасте организм перестает активно выделять продукты жизнедеятельности, хотя отсутствием аппетита старик не страдал.

Кем был этот удивительный персонаж? Сподвижником Фрунзе, покоряющим Туркестан, строителем Днепрогэса? А, может быть, командовал фронтом в Отечественную, руководил восстановлением разрушенной страны в 50-годы, активно строил коммунизм в застойные 80-е годы… Мысли терялись на пролистываемых страницах истории, так и не найдя ответа на этот вопрос. Ясно одно: когда-то он был наделен немалой государственной властью, решая судьбы множества людей, а может и всей страны.

Судя по возрасту, сосед по палате давно был прадедом или прапрадедом. Но почему тогда никто из родственников так и не навестил его, или хотя бы не справился о судьбе неподвижного человека у медперсонала. Скорее всего, он был нужен многочисленной родне, пока был силен и во власти, обеспечивая жильем, должностями, благами и всякой социальной дребеденью. А ныне про него все забыли и как обузу сняли с баланса, отвернув фотографию к стене, отправили умирать в клинику «контингента», последнее, что у него осталось…

Выписали старика неожиданно, вернее, его перевели в другое отделение. Опять те же кресло-каталка, беспомощный взгляд, пиджак поверх пальто, крепко обхваченный портфель с нехитрым скарбом и санитар, увозящий старика к лифту по бесконечному больничному коридору.

Двери лифта сомкнулись, подобно ненасытному зеву великана и навсегда проглотили старика, оставив его перевариваться в недрах клиники спецконтингента.

***

Мужчина остался в палате один, лишившись, хоть недвижного и беззвучного, но, всё-таки, соседа. За окнами валил снег. Белка так больше и не появилась. Вечерело, опять наступала зловещая тишина больницы. Не спалось, и человек опять прибегнул к спасительному способу заснуть, вспоминая…

***

Августовское солнце поднималось всё выше, постепенно вытесняя с дач ночную прохладу, которой кое-где еще удавалось зацепиться за редкие кривые инжирники и навесы виноградников, но минуты её были сочтены. Полуденный зной неумолимо надвигался на приморское селение.

В комнате было прохладно и «хазри», северный ветер с моря, такой желанный в этих краях, шевелил москитную сетку, смешно надувая её парусом, наполняя крохотное помещение запахами нефти, моря и гниющих туш морских котиков, выброшенных на песчаный берег.

В небольшом пространстве разместились три кровати и детская раскладушка по центру. Две постели были пусты, а на двух оставшихся расположились мальчик лет девяти и девочка года на четыре младше.

Мальчик лежал на спине с открытыми глазами, наблюдая за насосавшимися кровь комарами, висящими на свежепобеленном потолке. Девочка еще спала. В комнате натужно урчал старый округлый холодильник «Орск», тщетно пытаясь охладить свое содержимое. Сквозь большое открытое окно, затянутое москитной сеткой, было видно, как мужчина в семейных трусах и майке, держа в руках шланг, поливает виноградный куст. По незагорелой коже мужчины, можно было догадаться, что на даче он редкий гость, и в данный момент, поливая лозу, пытается получить свою дозу солнца.

Мальчик осторожно, пытаясь не разбудить спящую сестру, встал с постели, натянул через голову майку и вышел из комнаты. Яркое солнце вмиг ослепило его, заставив инстинктивно зажмуриться и прикрыть глаза ладонями.

Из малюсенькой кухоньки доносился звук скворчащих на чугунной сковороде, крупно нарезанных помидоров, непременных ингредиентов дачной яичницы. Полная женщина, с трудом умещаясь в столь крошечном пространстве, готовила завтрак.

Под навесом из виноградной лозы стоял большой, деревянный, вкопанный в песок стол и две лавки. На столе, застеленном клеенчатой скатертью с нехитрым узором, стояла большая эмалированная миска со свежесобранными плодами инжирника, на плодоножке каждого из которых переливалась янтарем капля выделившегося сока. В стаканчиках «армуды» был разлит чай и накрыт блюдцем с варением. В граненой вазе искрился на солнце колотый сахар. Транзисторный приемник «ВЭФ» тоже примостился на столе, выдавая ночное бдение под ритмы зарубежной эстрады. По столу лениво ползали осы, неторопливо копошась, перебираясь с сочных ягод инжира на кусочки сахара и засохшее варенье.

Где-то вдалеке прошелестела электричка, блеснув змеей, пронеслась через желтые, растрескавшиеся холмы и, издав на прощание жалобный писк, скрылась с глаз.

Солнце, отчаянно припекая, уже по-хозяйски воцарилось на небосклоне.

Мальчик переводил взгляд с мужчины, поливающего виноградник, на мать, хлопочущую на кухне, на ос, облепивших стол, на солнце, пробивающееся сквозь листья виноградного навеса, и был бесконечно счастлив начинающимся летним днем…

***

Очередной начавшийся день на больничной койке был похож на все остальные. Разве что, почувствовав себя лучше, мужчина впервые решил погулять по территории больницы вместе с пришедшей проведать его женой.

Аккуратные дорожки были расчищены и проложены сквозь массивы ёлок и сосен. Было очень тихо. Как в настоящем заснеженном лесу потрескивали сучья деревьев. Немного прогулявшись, супруги останавливались, пили обжигающий чай из прихваченного с собой термоса, потом снова гуляли, бросая кусочки недоеденных бутербродов бездомным собакам, привязавшимся к ним. Они поднялись в палату к полднику. Женщина склонила голову на плечо мужчины, уходить ей не хотелось. Немного так посидев, она засобиралась домой. Он спустился в фойе проводить её. Обнявшись, они попрощались и долго махали друг другу: она, стоя на улице, он – у окна в палате.

Наступил очередной вечер. Посмотрев по телевизору программу новостей, мужчина лег и, пытаясь уснуть, стал вспоминать историю с виолончелью…

***

Виолончель — это такая большая скрипка, следующая после альта. Ещё не контрабас, но тоже достаточно крупная…

Дело было в конце декабря, перед самым Новым годом. Они с женой привычно засобирались куда-нибудь в Европу, решили поехать в Прагу.

Как всегда, накануне было много работы, и только поздно вечером он добрался до дома,усталый, в предвкушении грядущей рождественской поездки.

Первое, что мужчина увидел, войдя в квартиру, это был большой чёрный футляр музыкального инструмента, грустно стоявший в гостиной.

«Долю просили помочь кому-то из знакомых её друзей, — сразу же ввела в курс дела жена. — Надо перевезти в Прагу, а уже там она заберет инструмент».

Доля, подруга жены, постоянно живет во Франции, а в Праге они решили вместе справить Рождество. Надо сказать, радости у мужчины вся эта идея с виолончелью не вызвала, но виду он не подал. Единственное, на чём он настоял — это вскрыть и проверить содержимое футляра. Каково же было удивление, когда супруги, помимо инструмента, обнаружили огромное количество губок-мочалок, которыми была обложена виолончель. Да-да, простые, разноцветные, дешевые мочалки для мытья посуды, неизвестно кому понадобившиеся в далекой Франции. Ничего больше не найдя, теряясь в догадках, они захлопнули футляр, на том и успокоившись.

Рано утром пришло такси. В хорошем расположение духа, прихватив немногочисленный багаж и виолончель, они направились в аэропорт. Тревожные предчувствия стали оправдываться уже в аэропорту, когда вместо наслаждения от прогулки и покупок в зоне «Дьюти Фри», им пришлось  тащить на себе виолончель через таможню в салон самолета, объясняя попутно на досмотре цель поездки с инструментом наперевес. С трудом пристроив футляр в салоне аэробуса, а он никуда не помещался, мужчина в сердцах попенял себя и заодно жену, очень надеясь, что скоро сдаст сей неудобный предмет Доле и забудет все как страшный сон.

Прага накануне Рождества встретила супругов хорошей, солнечной погодой. Быстро доехав до гостиницы, они, наконец, оставили виолончель в номере, и пошли гулять. Весь день он и она бродили по нарядно украшенному центру, наслаждаясь вкусом разнообразных жареных сосисок, лопающихся во рту и обжигающих небо вкусным мясным соком, запивали всё это великолепие глинтвейном, пуншем, грогом и другими напитками, которых в изобилии было на рождественских ярмарках. К вечеру, немного захмелев, они вернулись в отель. Вот-вот должна была подъехать Доля, добиравшейся в Прагу на своем автомобиле через Дюссельдорф.

Виолончель «приветливо» выглядывала из прихожей.

Откупорив бутылочку чешского пива, супруги удобно устроились на большой кровати, разложив перед собой множество сувениров, магнитиков, глупых безделушек, которыми обзавелись на ярмарках.

Настойчивая трель телефона прервала любование добытыми трофеями. Звонила Доля с границы Германии и Чехии. Выяснилось, что её с мужем не впускают в Чехию без виз. На тот момент страна ещё не присоединилась к Шенгенскому соглашению, хотя и входила в ЕС. Проблема состояла ещё и в том, что французский муж Доли не взял с собой паспорт, привыкнув разъезжать по Европе без границ. Расстроенная Доля сокрушалась об испорченной поездке и просила отменить их бронь в одном из отелей Праги.

Взгляд мужчины остановился на инструменте, хищно притаившимся в углу. Человек ясно осознал, что обречён везти его обратно через все границы.

Два следующих дня в городе всё было закрыто, и только лишь на третий день, выяснив, где находится почта, супруги с ненавистным футляром и отправились туда. Несмотря на праздничный день, у единственного окошка крупногабаритного багажа выстроилась огромная очередь из желающих именно в этот день отправить свои лыжи, сноуборды и другую чепуху. Всё долгое стояние в очереди сопровождалось бесконечными звонками с поздравлениями от друзей из разных концов света, уверенных, что супруги прекрасно проводят время в Праге. Мужчина, стоя в окружении странных людей с посылками, старался не разочаровывать звонивших и поздравлял в ответ, перекладывая виолончель из одной руки в другую. Вдобавок ко всему, к нему привязался странный, вызывающе одетый тип, похоже, цыган, который стал стыдить мужчину за незнание родного, то бишь, цыганского языка. Картину довершила не говорящая по-английски приемщица.

Виолончель отправить отказались, ссылаясь на её нестандартный габарит, требующий какого-то специального отделения приема посылок, которое заработает лишь после Нового года.

Вечерело… Супруги, волоча за собой виолончель, печально пробирались сквозь толпу радостных и не совсем трезвых людей, громко говорящих на незнакомых языках. Неожиданно пошёл дождь, вмиг превративший «Карлов мост» в трассу для конькобежцев. Люди беспомощно скользили, падали, цеплялись за каменные парапеты.

Обратный путь в Москву был менее радостным, нежели из неё. Во-первых, их багаж пополнился огромным количеством нужных и ненужных вещей, во-вторых, злополучный футляр с инструментом, казался теперь намного тяжелее. Опять долгие расспросы чешских таможенников о происхождении инструмента, и особо, о цели вывоза из страны такого неимоверного количества мочалок и таким странным образом.

Виолончель они привезли обратно. Удивительнее всего было то, что судьбой инструмента никто не интересовался. Ещё около года он стоял, занимая немало места в небольшой квартире, а потом вдруг исчез. Видимо, жена отдала виолончель кому-то…

***

Подходил к концу срок пребывания в клинике. В последний вечер перед выпиской, не зажигая света, мужчина сидел на стуле посреди палаты и смотрел в окно, за которым светились заснеженные ели. Он ждал белку, которая так и не появилась, и вспоминал ещё одну историю, произошедшую с ним в Рождество….

***

Портье протянул ключи от номера с забавной лакированной деревянной грушей вместо брелка, любезно предложив отогнать машину на паркинг. Но мужчина, отказавшись от услуг служащего, решил сам отогнать авто.

Дизельный, огромный внедорожник, кажущийся бесполезным на узких каменных улочках, взревел, заставив испуганно отшатнуться проезжающего мимо велосипедиста.

Мужчина стал искать въезд на стоянку, как вдруг в каменном фасаде дома отворились дверцы, обнаружив узенький проезд во внутренний дворик.

Заперев машину и поднявшись на свой этаж, он почувствовал, что основательно взмок, паркуя авто. Средневековая архитектура гостиницы составляла органичный ансамбль со всем старинным городом. Коридор был настолько узок

что трудно было разойтись с шедшим навстречу пожилым немцем. Дверь в номер была не заперта, из ванной доносился шум льющейся воды и пение его спутницы. Не распакованный багаж, доставленный швейцаром, ютился в углу. Из окна был виден фасад старинного здания, в котором желтым цветом светились игрушечные окошки.

Тепло одевшись, они отправились на Ратушную площадь, на которой были разбиты традиционные каток и ярмарка. Выпив горячего вина и еще немного побродив, пара вернулась в гостиничный номер. Переодевшись и прихватив подарок для подруги, с которой они собирались празднично отужинать, мужчина и женщина отправились в известный в городке ресторан, места в котором были предварительно заказаны.

Через пять минут они уже спускались по  крутой каменной лестнице в полуподвальное, сводчатое помещение ресторана. Зал был рассчитан на 7-8 столиков, празднично сервирован множеством серебряных и стеклянных приборов. В воздухе витали запахи дорогих духов и сигар, из кухни тянуло тонкими ароматами гастрономических изысков.

Публика в зале была одета с лоском. Драгоценные камни на пальцах и в ушах немолодых дам таинственно мерцали в свете свечей, а их спутники были похожи друг на друга в своих дорогих, но не броских костюмах.

Праздничный ужин длился около трех часов. Вокруг постоянно слышались пожелания счастливого рождества, произносимые на разных языках мира.

Они ушли одними из последних, поблагодарив метрдотеля за хороший вечер и оставив щедрые чаевые.

Город окончательно опустел, превратившись в подобие сказочной декорации. Разглядывая редкие подсвеченные витрины, пара быстро дошла до своего отеля по узким каменным улочкам.

Дежурные поздравления швейцара и портье, лифт, коридор, номер, кровать. Счастливые, обнявшись, мужчина и женщина заснули.

На Брюгге опустилась Рождественская ночь.

 ***

Утром мужчина выписался. Ворох событий и проблем, как рабочих, так и семейных, закружил его в своем водовороте, не оставив больше ни минуты на душевные копания.

 

 

23/02/2010/Москва-ЦКБ/Аддис Гаджиев

редактор: Илона Исмайлова