Arkadiev

Михаил Аркадьев

О свободе

 

СВОБОДА

«Стадо, которое, чуя опасность, сбивается в плотный сгусток, ребенок, который с плачем виснет на матери, отчаявшийся человек, который ищет убежища в собственном Боге, — все они желают возвратиться из бытия на свободе назад, в то связанное растительное, из которого были отпущены в одиночество.»
О. Шпенглер

«Может ли свобода стать бременем, непосильным для человека, чем-то таким, от чего он старается избавиться? Почему для одних свобода — это заветная цель, а для других — угроза? Не существует ли — кроме врожденного стремления к свободе — и инстинктивной тяги к подчинению?»
Э. Фромм

«Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал то же успокоение, ту же опору и то же сознание того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом.»
Л. Н. Толстой

Драматичность человеческой ситуации усугубляется тем, что «досознательное» бытие, тень которого представлена в человеке его телесностью, обладает собственными степенями свободы, собственной спонтанностью. Сознание отрицает этот тип свободы. Оно нарушает, разрывает бессознательную спонтанность живого, ввергая человека в «новую спонтанность»: спонтанность языка и истории. Свобода оказывается, таким образом, релятивным понятием.

Человек, пока он жив, не может избежать «закономерностей» взаимодействия этих двух спонтанностей, парадокса «детерминизма исторической спонтанности». Он обречен на свободу языка и историчности, хотя предпринимает колоссальные усилия для ухода от этого типа свободы. Ради несвободы? Да, но можно сказать, что ради другой свободы — свободы бессознательной спонтанности, свободы от тягостного выбора альтернатив. Возможна ли «бессознательная» свобода? Связана ли свобода исключительно с сознательным выбором? Как быть с двумя видами свободы: «позитивной» («свободой для…») и «негативной» («свободой от…»)?
Есть некоторые основания предполагать, что позитивная свобода — это «спонтанность», и как таковая она присуща не только человеку, но и «тварному» миру природы. У «тварного» универсума есть свои степени свободы как на уровне живого, так и неживого (вместе с Н. Бором и вопреки А. Эйнштейну я склоняюсь к мысли, что вселенная обладает квантовой, то есть вероятностной фундаментальной структурой).

Нет оснований отказывать миру в свободе, продолжая абсолютизировать лапласовский детерминизм, пусть даже в расширенной и изящной редакции Эйнштейна. В этом смысле человек обладает позитивной свободой, как и мир вне человека. Несвобода, следовательно, вневременность, стационарность, жесткая детерминированность «объективного мира» — это конструкт, миф классического разума, унаследованный им от архаического «магического детерминизма» и от просвещенческого провиденциализма.

Эту спонтанность как универсальное свойство мира, так сказать, «свободу как константу», можно связать, как я уже сказал, с квантовой логикой, с такими нередуцируемыми физическими основаниями, как, например, квант действия Планка и соотношение неопределенности Гейзенберга, благодаря которым вероятность перестает быть результатом нашего незнания, а входит в структуру бытия. Знаменитые стихи Тютчева предвосхищают эти представления:

Не то, что мните вы, природа,
Не слепок, не бездушный лик.
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык!

Относительность этих понятий, однако, не размыта, а структурна. Свобода «природы» и свобода истории взаимно ограничивают друг друга. Спонтанность человеческого сознания ограничивает (отрицает) спонтанность «природности» человека и наоборот. Друг для друга они предстают как вид несвободы. Но картина, вероятно, еще сложнее. Фундаментальная особенность человеческой свободы и то, что отличает ее от любой природной спонтанности, — это ее принципиальная связь с ответственностью и вменяемостью.

Ответственность человека — это именно ответственность его свободы, ответственность принятия самого факта своей свободы. Затем только возможно взятие на себя «вторичных» ответственностей за конкретный выбор поступков.
Свободная ответственность обычно замещается внешне похожей на нее, но, по сути, противоположной ей компенсирующей «ответственностью» перед закрытыми моральными нормами и закрытыми социальными институтами.

Для человеческого сознания, для его свободы, для спонтанности расширения рефлексивного горизонта опасность несвободы кроется в архаической структуре быта, ритуала, социума, мифа. Рост сознания, рефлексивной способности продуцирует то время, ту необратимость, которую пытается остановить миф. Миф сопротивляется фундаментальной историчности, пытается ограничить свободу развертывания рефлексии. При этом «миф», «космос», стационарный «холодный» социум, стационарная закрытая мораль защищаются как бы от двух спонтанностей: так сказать, «сверху» — языковая рефлексия, и «снизу» — «quasi-биологическая» хаотическая спонтанность, которая выплескивается в ритуале, мистериях, карнавале. Но угроза «снизу», благодаря ритуалу, контролируется и канализируется, а угроза «сверху» оказывается для социальной закрытости опаснее. Именно поэтому Сократ был осужден и предан смерти.

Итак, мы столкнулись с парадоксами сознательной телесности. Человек не есть сознание, он носитель сознания, и нюанс этот важен. Сознание обладает собственной свободой, собственной спонтанностью. Но сам человек — точка пересечения, точка разрыва, точка встречи спонтанности жизни и спонтанности сознания. Взаимодействие этих двух спонтанностей, их взаимное ограничение и конфликт обладают своими закономерностями. Человек не свободен от этой встречи двух свобод, от парадоксов и разрывов двойной спонтанности. Человек не свободен от своей свободы в ее двойной контрнаправленности. Это относится к человеческому виду в целом. Скомпрометированный марксистский тезис «свобода есть осознанная необходимость» обретает некоторый смысл, если мы подчеркнем, что речь идет о необходимости самой свободы. Свобода есть осознанная необходимость свободы.

Окончательное, бесповоротное «бегство от свободы» неосуществимо, если мы выбираем жизнь, а не самоубийство и не безумие. Массовые попытки к такому бегству слишком дорого обходятся чело- вечеству. Пока человечество живо и стремится выжить (хотя наличие этого стремления может быть поставлено под вопрос), единственной, судя по всему, формой, делающей выживание наиболее вероятным (но не более того), является «осознанная необходимость свободы».

Последняя на уровне социума приобретает достаточно определенное структурное выражение.
Речь идет о той структуре, которая обеспечивает на данный момент максимум «осознанной свободы», способствует предельному сознанию социума. Как это ни банально звучит, речь идет о структуре открытого общества. Открытая правовая структура обеспечивает выведение в поле сознания, в поле высказанности, диалога, речи («парламента» в широком смысле, от французского «parler») максимума «реальностей», что связано со структурой свободного информационного обмена. Ошибочно полагать, что такое общество решает или может решить все проблемы. Но гипотеза, что оно в состоянии в принципе осознать и актуализировать решение любой проблемы, представляется оправданной.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks