«Поэтому вы хотите сиськи за казённый счет?..»
12 апреля, 2026 3:49 пп
Мэйдэй
Алексей Герман:
Странным образом мой фб читает довольно много людей.
Вчера вечером пью чай и работаю рядом с домом. И это именно чай. В кафе заходят чуть выпившие актрисы. Кого-то я знаю. Кого-то нет. Я читаю о творчестве Эйзенштейна какую-то многослойную путницу. Идет дождь. Я слегка несчастен, устал, омерзительно одинок и задумчив. Друзья зовут выпить, но я не хочу. Актрисы садятся рядом, я чувствую их алчный до ролей взор, поэтому читаю об Эйзенштейне старательно, глаза от текста не отрываю, но я уже запутался, я не Клейман, он умный еврей, а я скорее сметливый и наглый. Все еще дождь. Наконец одна из актрис заговаривает со мной. Она называет меня по имени, но почему-то кажется, что она говорит «Котик».
— Котик, вы правда снимаете о пластической хирургии, — у нее низкий, развратный голос, который должен был бы отозваться во мне темными желаниями, но во-первых я не Клейман, который мог бы понять, то сложное исследование об Эйзенштейне, которое я мучительно читаю, мне не до тестостерона, мой мозг кипит, а во-вторых я не изменяю.
— Мы только пишем с соавтором, — пытаюсь отбиться я.
— Но мы могли бы интегрировать бренды, — продолжает она.
— Это как? — теряюсь я.
— Я хотела бы сыграть настоящую достоверную роль. Вы могли бы резать меня в прямом эфире, я согласна, я готова на любые эксперименты, — говорит она, — я могла бы быть холстом вашего творчества, Котик, готова к установке любых имплантов, а потом могу трагически передать ощущение женщины с новой грудью, которая потеряла веру в себя.
— Не слишком ли много драмы, — я понимаю, что надо бежать.
— Котик, я видела ваши фильмы, в них одна драма и одиночество, — обобщает она.
— Поэтому вы хотите сиськи за казенный счет?
— Нет, я хочу достоверности за чужие деньги, — выкручивается она, — ну же, Котик, когда у вас пробы? Я могу быть музой вашей попытки преодолеть внутреннюю пустоту, — я замечаю, что она не так глупа, хотя в реальности текст был другой.
В этот момент в моей несчастной голове бьется мысль о самоубийстве Маяковского и фраза Довлатова: мир охвачен безумием, безумие становится нормой, а норма вызывает ощущение чуда. Актриса требует пробы, но сценарий мы с Огневой еще не дописали, я вчитываюсь в фразу об эстетике Эйзенштейна, смысл ускользает от меня, холодный дождь зовет успокоением и благостным одиночеством в беременным летом городе, трусливо я соглашаюсь позвать ее на пробы, хотя не знаю, а будут ли они, чай не допит, я бегу под дождь, человек слаб, я слаб. Наверное, когда-нибудь я напишу воспоминания, назову их «затравленный котик в холодном городе»
Мэйдэй
Алексей Герман:
Странным образом мой фб читает довольно много людей.
Вчера вечером пью чай и работаю рядом с домом. И это именно чай. В кафе заходят чуть выпившие актрисы. Кого-то я знаю. Кого-то нет. Я читаю о творчестве Эйзенштейна какую-то многослойную путницу. Идет дождь. Я слегка несчастен, устал, омерзительно одинок и задумчив. Друзья зовут выпить, но я не хочу. Актрисы садятся рядом, я чувствую их алчный до ролей взор, поэтому читаю об Эйзенштейне старательно, глаза от текста не отрываю, но я уже запутался, я не Клейман, он умный еврей, а я скорее сметливый и наглый. Все еще дождь. Наконец одна из актрис заговаривает со мной. Она называет меня по имени, но почему-то кажется, что она говорит «Котик».
— Котик, вы правда снимаете о пластической хирургии, — у нее низкий, развратный голос, который должен был бы отозваться во мне темными желаниями, но во-первых я не Клейман, который мог бы понять, то сложное исследование об Эйзенштейне, которое я мучительно читаю, мне не до тестостерона, мой мозг кипит, а во-вторых я не изменяю.
— Мы только пишем с соавтором, — пытаюсь отбиться я.
— Но мы могли бы интегрировать бренды, — продолжает она.
— Это как? — теряюсь я.
— Я хотела бы сыграть настоящую достоверную роль. Вы могли бы резать меня в прямом эфире, я согласна, я готова на любые эксперименты, — говорит она, — я могла бы быть холстом вашего творчества, Котик, готова к установке любых имплантов, а потом могу трагически передать ощущение женщины с новой грудью, которая потеряла веру в себя.
— Не слишком ли много драмы, — я понимаю, что надо бежать.
— Котик, я видела ваши фильмы, в них одна драма и одиночество, — обобщает она.
— Поэтому вы хотите сиськи за казенный счет?
— Нет, я хочу достоверности за чужие деньги, — выкручивается она, — ну же, Котик, когда у вас пробы? Я могу быть музой вашей попытки преодолеть внутреннюю пустоту, — я замечаю, что она не так глупа, хотя в реальности текст был другой.
В этот момент в моей несчастной голове бьется мысль о самоубийстве Маяковского и фраза Довлатова: мир охвачен безумием, безумие становится нормой, а норма вызывает ощущение чуда. Актриса требует пробы, но сценарий мы с Огневой еще не дописали, я вчитываюсь в фразу об эстетике Эйзенштейна, смысл ускользает от меня, холодный дождь зовет успокоением и благостным одиночеством в беременным летом городе, трусливо я соглашаюсь позвать ее на пробы, хотя не знаю, а будут ли они, чай не допит, я бегу под дождь, человек слаб, я слаб. Наверное, когда-нибудь я напишу воспоминания, назову их «затравленный котик в холодном городе»