birds

Анна Аренштейн

 

часть 2 здесь

Диагноз

 

Однажды я в деревне зачем­-то решила наконец слезть с печки. У нас в деревне Нижнее Ступино, Костромской обл., Мантуровского р­-на, есть русская печка – источник огня, пирогов с луком и вдохновенных сновидений. Те, кто залезает на печку, отказываются потом слезать. Один профессор высшей математики прожил там целых четыре дня, пока его деятельная супруга не набрала грибов ­- достаточное количество, чтобы протянуть зиму. Заметьте, это была не я. Я бы и сама лежала, но пришлось уступить место профессору и подавать ему туда чай с вареньем. Зато уж как они съехали, так уж я улеглась и так уж и лежала бы, если б не пришлось встать.

И что вышло?

Я рухнула, зацепившись ногой за лесенку и так валялась без ума от боли, пока малолетний сын не соскреб меня с полу и не доволок до кровати. В кровати у меня поднялась от боли температура и на следующий день обнаружилось, что на ножку я наступать совсем не могу. Тогда я уговорила сестру Мальвину свезти меня за 40 км в районную больничку.

Мы обе понимали, что дело безнадежное, поскольку седьмое ноября. Тогда это был уже не праздник, но все еще выходной. Но до Москвы 560 км, а в Москве надо еще достичь травмопункта…

Вкратце: районная больничка, кафель, хлорка, рентген на третьем, карабкаемся вместе с мужиком, у которого тоже беда с ножкой: только у него с левой, а у меня с правой. Или наоборот. Но на двоих у нас две полноценных ноги, и это удобно, если обняться.

Рентген показывает, что у мужика порваны связки, а у меня нет.

Мужику велят идти домой и полгодика полежать, а мне – спуститься вниз и сделать фиксирующую повязку.

Я сползаю вниз, в закутке кафель, хлорка, ведра, швабра и толстая медсестра. Намотав на меня восемь километров бинтов, она садится за обшарпанный канцелярский стол, достает гигантский гроссбух и властным голосом командует:

Фамилия, имя, отчество.

Аренштейн Анна Александровна – докладываю я и внутренне съеживаюсь. Сами мы не местные. А вдруг она сейчас скажет: А­а­а­а! Не местные! – и размотает обратно все бинты?!

Где живете? – неодобрительно интересуется она, и я на несколько секунд впадаю в панику: что говорить-­то?

Деревня Ступино, – говорю и понимаю, что сморозила глупость – Анна Аренштейн… из деревни Ступино… нонсенс, едренть… Но она все тщательно фиксирует в своем фолианте. Это такая специальная фиксирующая сестра.

Кем работаете? – грозно вопрошает она и тут я окончательно затыкаюсь. Ну кем я могу работать в деревне Ступино? Ну не дояркой же?! …стыдно присваивать себе чужую, очень тяжелую профессию. Я молчу.

Кем работаете?! – повторяет она ужасным голосом, а на меня и не смотрит, упиваясь моими терзаниями. Я молчу.

Сестра Мальвина щиплет меня за здоровую ногу и громко шипит в ухо: “Говори – домохозяйка!”

Я молчу.

КЕМ. ВЫ. РАБОТАЕТЕ?!!

Я художник, – еле слышно блею я в ответ, вжимаясь в банкетку.

А­а­а­а! Понятно, – сардонически констатирует сестра милосердия и аккуратно заносит в свой гроссбух: НЕ РА­БО­ТА­ЕТ.

 

И я понимаю, что это самая что ни на есть правда всей моей жизни.

И денег с нас не взяли.

 

Весной

Я опять двинулась с места и, затолкав в машину хлам, освободившийся в результате ремонта, рванула в Ступино. На последнем издыхании: ремонт меня совершенно обескровил. Последние три ночи я провела скрючившись на кухонном диванчике, окончательно лишенная доступа к бумажкам, карандашикам, носкам, босоножкам и интернету.

Мы с Санычем, тоже переставшим уже от жары и пескобетона соображать и есть, решили, что в деревне нам по-любому будет лучше. И покатились по наезженной дороге, минуя Сергиев Посад, Переславль-Залесский, Петровск… купили в Петровске картошки, помидоров и яблоню «Мельба». Еще купили яиц. Мы даже представить себе не могли, что нас ждет. Миновали Ростов Великий, Ярославль и, довольно быстро прикатившись по хорошей дороге в Кострому, внезапно попали на линию огня. Все двести двадцать восемь километров федеральной трассы от Костромы до деревни Нижнее Ступино разбомблены напрочь. Видимо, Костромская область объявила войну соседней Ярославской, и та, пользуясь наличием аэродрома, по ночам бомбила федеральную трассу Кострома-Шарья-Котлас, решив разом покончить с населением Костромской области, от веку проживавшим исключительно вдоль этого тракта, проложенного сквозь дремучие леса. Со времен войны с Речью Посполитой они не сильно поредели. Ковровое бомбометание, примененное коварными ярославцами, превратило тракт в абсолютно гиблое место. Ползешь, проваливаясь в залитые водой пещеры и думаешь: ну ни-че-го себе… Именно так, никакого мата, только пять часов подряд: бум! – ну ни-че-го себе… Ды-дых, ды-дых! – ну ничего себе… пробираешься по обочинам… километров так сто подряд… сверху холодный ливень, встречные трайлеры, шарахнувшись колесом в яму, обдают тебя водопадом, накрывают с головой. Едешь ослепшая, пока машинка, трудяга, не протрет тебе окошечко в лобовом стекле Ды-дых! По обочинам лес стоит в воде: так мощно разлилась река Нея, еще стоят бедолаги, уже потерявшие надежду добраться до дому… А хлеб?! А скорая помощь? – ды-дых! –терпи, Саныч, терпи…

 

Почему-то в голову все время лезет пресловутая дача Путина в Геленджике. О чем вообще это все?! Ды-дых! Выборы… оранжевая революция… ды-дых! Приеду – печку затоплю, поставлю чайник. Колодец опять застоялся за зиму, наберу из речки. В деревне – никого, вся деревня давно на кладбище, ды-дых! Ну ничего себе… инаугурация… кому скажи из местных – засмеют. Сказать только некому, не идти же на кладбище?! Хотя… ды-дых!! …ну зачем, зачем я купила в Петровске яйца?!!

 

Но мы добрались. Я сразу выпила восемь стаканов чаю с лимоном, надела красные калоши, Саныч гулять пошел. Я печку затопила, воды принесла, хожу по дому – пол под ногами хрустит. Заглянула под один коврик – рожки, под другой – опять рожки! Потом поняла: это мыши нашли зимой источник макаронных изделий и рассовали под половики.

 

В деревне одолевают озарения. Смотришь на дерево, думаешь: дерево. Смотришь на реку Унжу, думаешь: река. Мощная река, сверху видно – тайга на том берегу стоит по пояс в воде. Смотришь на ветер, думаешь: вижу ветер. Как это? Ветер нельзя увидеть и услышать, его изображают деревья, облака, озвучивают ставни. Зимой бывает бесшумный ветер: подкрадется и залепит тебе в физиономию снежный заряд посреди белых пространств. Смотришь на огонь – ни о чем не думаешь.

Саныч попеременно охраняет машину и дом. Вообще-то он предпочитает машину, но машина стоит за речкой Пузовкой, уткнувшись носом в кусты. Машину если не охранять, то я уеду навсегда и забуду взять его с собой. Правда, если охранять машину, тогда не видно, что я делаю и не собралась ли наконец его покормить. Саныч по жизни твердо убежден в том, что его забыли покормить. Разубедить его невозможно. Поскольку достоинство не позволяет чау клянчить еду, остается только один, но верный, способ: занять ключевую позицию и там спать на виду у жестокой и жадной хозяйки.

Теперь Саныч прочно занял высотку по-над речкой с видом на дом и машину одновременно. Ну и мне его отлично видно в окошко кухни: не надо волноваться, что сбежал в Аносово на блядки. Меня, собственно, не столько волнуют блядки, сколько шоссе: чау принципиально игнорируют автомобили, считая ниже своего достоинства уступить кому бы то ни было дорогу. А так – вот как хорошо: сижу, пью чай с видом на елки и Пузовку, транслирую Санычу в окошко литургию Рахманинова. Пока соловьи не прилетели.

По вечерам отгораживаюсь от мира занавесочками и никого не принимаю.

 

Живу одна, тихо так. На третий день пришла Ленка из Аносово. Я на нее посмотрела с сомнением.

В воздухе постепенно заводится гул. Пока это шмели. Но, как говорил Винни-Пух, — это «ж-ж-ж-ж» неспроста! Еще денька два-три – и воздух зазвенит, зазудит и начнет кусаться.

Мое альтер-эго постоянно юморит. Поэтому мне редко бывает скучно в одиночестве, хотя я паникерша и занудливая отличница, а я таких не переношу. Годы и годы борьбы с этими страшными недугами не принесли ощутимых результатов. На команду: встать! Собраться! Если не ты, то кто?! – я обычно понуро отвечаю себе: есть! – и плетусь совершать очередной подвиг. Никаких вариантов. Но однажды, когда вихри враждебные веяли над нами и все такое, я, грозно рявкнув очередное «встать!», получила вдруг неожиданный ответ: «перетопчешься». Тут я очень удивилась. Так, что и не встала. Продолжила лежание – и ничего такого не случилось! То есть мир как-то обошелся без моего подвига. Как же это? Означает ли это, что мир вообще спокойно может без меня обойтись?! «Ну и слава Богу» — лениво отзывается алтер-эго, – «Целее будешь».

 

Я вообще подозреваю, что у меня там внутри этих эго по крайней мере три. Или четыре? Потому что когда одно говорит «надо», а другое «отвянь» – кто-то же должен принимать решение?!

С утра я себя балую. Говорю себе: хочешь, Нюрочка, яичницу?

А с чем?

ну, с луком.

Ха! Так ты лук-то посадила!

И правда… вечером тоже балую. Говорю: а вот не испечь ли пирожка? Все одно – печку топить.

А с чем?

ну… с луком.

Так он же еще не вырос! Ну тебя.

Ну, давай с яйцами! Так пирожка хочется! Всего-то делов: муку с водой разболтал, масла налил, дрожжи кинул, сковородку сунул в печку… а? только яйца порезать?

Яйца? Резать? Н-Е-Е-ЕТ!! Ни за что!

 

Весной хорошо: над нашей долиной постоянно летят дикие гуси. Летят сразу штук по 100 или по 300, перестраиваются на ходу. Они кричат издалека, так что всегда успеваешь повернуть голову и дождаться, когда они пролетят над тобой. Иногда они летят так низко, что можно рассмотреть все перышки и послушать, как они свистят крыльями. Когда слышишь свист гусиных крыльев, сердце как-то подпрыгивает и внутри наступает счастье.

В деревне вот как: окошко откроешь, а тебе туда сразу: ку-ку!

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks