11927401_988228994531448_763350498_n

Анна Аренштейн

часть 1 здесь

Баба Зоя

Дом в деревне мы с мужем Григорием купили, когда у нас стало двое детей. Надо было где-то их выращивать, и Григорий отправился в Мантуровский район Костромской области, давно освоенный дружественными нам биологами. Биологи расселились по деревням окрест Шиловской биостанции, мы однажды побывали у них гостях и нам понравилось: леса до горизонта, холмы, цветы, ветер, небо набито облаками…

Григорий поехал искать дом, а я до времени осталась выращивать детей на крошечной наемной дачке в подмосковном Барыбино.

Через неделю приезжает Григорий с докладом. Есть, говорит, три дома на продажу: один у реки, другой в полях, третий рядом с шоссе. Выбирай.

Я, конечно, выбрала рядом с шоссе: дети маленькие, мало ли, скорая помощь, до райцентра всего сорок километров.

Только этот дом у шоссе продается с бабкой, – говорит Григорий.

Как с бабкой?!

Ну, бабка продает нам дом, а сама останется в нем жить. До самой смерти.

Я задумалась. Потом говорю: ладно, пусть живет до самой смерти. Нам главное – поближе к скорой помощи.

Купили мы дом с бабкой. Дом огромный – настоящий северный дом-крепость, где все живут под одной крышей: люди, коровы, куры, дрова, картошки, мыши и соленые огурцы в кадках. Картошки – это так бабка говорит.

Поди, набери картошок из гобца.

Чего, баб Зой?

Ну чего непонять-от? Сходи, жаланко, в гобец, нагреби картошок! Да неси в кутью, тут поставь, сама-то я не смогаю…

Озадаченная этим невыполнимым поручением, я отправляюсь разыскивать неведомые мне гобец и кутью, стараясь не раздражать бабу Зою, с тайным восхищением наблюдающую за моими попытками войти в контакт с деревенскими реалиями. Ее бесконечно поражает степень моей тупости и неприспособленности к нормальной жизни.

Баб Зой, а где ковшик?

Дак эвон на залавке.

Где?!!

Бабка старая, насквозь больная, у бабки Судьба.

Ну какая судьба? Как у всех: в 43-м принесла ей письмоноска похоронку на мужа, каждый день она до свету уж на работе в колхозе, за опоздание – суд, сынка трех лет отправляла к тетке через речку Пузовку, а он однажды завяз в ледяной каше, менингит, ну и вот.

Сорок семь лет баба Зоя живет одна, живности у нее — черный кот без хвоста и радиоточка.

Кота бабка величает «Бясхвостик», в минуты нежности «блядь бясхвостая». Радиоточка сорок семь лет разговаривает сама с собой, исполняет себе концерты по заявкам, рапортует и издает сигналы точного времени. Баба Зоя никак не реагирует на бормотание радиоточки, но исправно платит ежемесячные тридцать четыре копейки, чтобы поддержать в ней назойливую, но безобидную жизнь.

Бабка говорит: пецка, доцка, лавоцка. Это тут все бабки так говорят. Наш друган Вовик Синицын, из разряда дружественных биологов, принес ей ведро воды.

Попецитель! – с чувством констатирует бабка, – жаланный сын!

На впалой груди у бабы Зои опухоль – размером с большое яблоко. Вернее даже с два больших яблока. В доме стоит едкий запах березового дегтя и еще каких-то вонючих снадобий, которыми она старается унять болячку.

-Какому, жаланко, врацу? Вон фершелица таблеток-от подаст. Отступись.

Чистота в доме немыслимая: стоит капнуть водой, как бабка принимается протирать пол. Делает она это, сложившись пополам как циркуль – ноги остаются прямыми. Попробуйте-ка.

Раз в три дня таким же макаром моет полы во всем доме.

Примываюся. Калоши сымай.

Выскобленное до белесой доски крыльцо застелено розовыми с белым лоскутными половиками. Наши гости норовят по ним в сапогах. Бабка строго поджимает губы.

Вот погляжу-дак как ты по весне крылец-от будешь намывать!

Отчаявшись вразумить туповатых горожан, баба Зоя берется за нашего двухлетнего сына. Семилетняя дочь, видимо, кажется ей уже безнадежно испорченной.

Ты, сыноцек, в штанки-то не ссы, – строго наставляет она Даньку, — бабай придет, в сумоцку положит, унесет дак к себе в лес.

Данек дипломатично кивает, вселяя в старое, изношенное сердце малую толику надежды на улучшение мира.

Но половики с крыльца все-таки исчезают.

…У северного дома такое устройство: два сруба на очень высоком подклете – изба и крытый двор. Между ними мост, ну типа сени, все это под единой крышей. В избе русская печь, а еще притопок – это чтобы побыстрее обогреться. В подклете под избой – два огромных погреба, а под крытым двором – хлев для коровы, закуты для коз, курятник, дровяник. Наверху на крытом дворе – две горницы с ларями и полками и гигантская бревенчатая зала с воротами – сеновал. Ворота и внизу есть – ведут в хлев, а еще везде лесенки и дверки, так что по дому в дождь или в мороз можно гулять неделями, не высовываясь на улицу.

И во всех воротах и дверках прорезаны квадратные лазы для кошки. И я, замерев, гляжу как в них ловко просвистывают поселившиеся на крытом дворе ласточки.

А о том годе годе белка жила. С бельчатам. Под зиму ушли дак. А ты, жаланко, пОшто тесто в воду поклала?

Это рецепт такой, баб Зой. Пирог «Утопленник»

Бабка скорбно качает головой.

Эко сделалось! Бяда. Муку изводить.

Пирог и вправду вышел как подметка – дрожжи не взошли.

Знамо дурь. Ото удумали – тесто топить!

По весне баба Зоя, кряхтя, принимается копать огород. Это святое. Ну как? А есть что зимой? А и не копать – на этот год зарастет травою выше головы, а уж на тот год – деревьями. Баба Зоя ковыряет только что оттаявшую землю и аккуратно, по семечку, сует в нее морковку. Потом, совсем обессилев, укладывается на телогрейку, обняв грядку сухими длинными руками. Лежит тихо, греет морковку.

Я пытаюсь ей помогать, но Григорий на это смотрит волком. У него с бабой Зоей серьезные отношения: каждый раз, уезжая из деревни, он ставит строго в центре залы свои перемазанные глиной кирзачи – чтобы знала, кто в доме хозяин. Каждый раз, возвращаясь, он обнаруживает сапоги аккуратно составленными в самом дальнем углу. Я тихонько ликую — болею за бабку.

Нам трудно жить в одном доме. Бабка, строго следуя вековым устоям, встает в пять утра, и, громыхая чугунами, роняя на пол поленья, топит русскую печку. Мы все это время тщетно пытаемся уснуть за тонкой, не доходящей до потолка дощатой перегородкой. К девяти она угоманивается и укладывается обратно, а нам пора вставать. Зато ночь у бабки наступает сразу после захода солнца, когда у нас самый разгар жизни. Бабка вежливо затихает у себя в закутке, навострив кочергу и заготовив на утро березовых поленьев…

Зачем она встает в пять утра? Чего варит в своих чугунах? У нее ни козы, ни кур, кошка промышляет мышами… ласточки кормятся отдельно…

К праздникам Баба Зоя примывается, печет в русской печи хлеб и булки. Потом садится у окошка и ждет гостей. Праздники в деревне какие? Пасха, Духов День, Троица, Покров… Народ на праздники дисциплинированно шествует на кладбище, а кладбище как раз вот оно – через речку. Все бабзоины подружки, навестив родственников, стекаются к нам на посиделки, каждая норовит подать моим детям конфет, приговаривая «Помяните Марью», «Помяните Катерину». Баба Зоя выгребает из русской печи картошки с яйцом и вареный салат. Это вроде соте из кабачков, только вместо кабачков – огурцы. Кабачки здесь не в чести – ими кормят скотину, завидев выращенный мной патиссон, баба Зоя с неодобрением говорит: эко выросло!

Старухи чинно рассаживаются по лавкам и принимаются цокать, как белки. Про то, как на Вовку Смирнова из угорского лесу набежал лось, дак Вовка со страху-от пенсию и обронил. А Шура его говорит – пропил дак. А Дуси Смирновой сын жанился на Соколовых Анютке.

Это какого Соколова-от, нали Кронида? – вопрошает громогласная Марья, сестра бабы Зои. Марья огромна, добродушна и рассеянна, у нее пятеро детей и дом на другом конце нашей деревни.

Ну ты полубела – отзывается баба Зоя, – какого тебе Кронида? Соколова Сашки доцка, криворуцка, дак и мать у ей така же.

Ну, жаних, чай, тоже не пирожок, – парирует Марья, и бабки поднимают цокот вокруг родовых достоинств Смирновых и Соколовых, поскольку все они носят либо ту, либо другую фамилию. Правда, наша баба Зоя – Румянцева, но это в здешних местах большая редкость. Цокот перерастает в клекот, страсти накаляются, но тут являются булки с сахаром, и воцаряется мир.

Когда подружки расходятся, я осторожно интересуюсь у бабы Зои, что такое полубела.

Ну, дак… сумашечшая, вот.

Случаются посиделки и у мужчин. Это когда муж Григорий, затеявший строить невиданных размеров баню, принимается поить спиртом бригаду местных дедов. Деды, принявши спирту, подвергают доскональному анализу власть и мироустройство, а прознав, что муж Григорий кандидат химических наук, по очереди подходят к нему жать руку. Сидят они долго, часа три, все это время я мечусь между детьми и закуской, баба Зоя неодобрительно ворочается за перегородкой, а в уголку, в сторонке от общей беседы тихо и однообразно матерится Зино Курочкин. Зино, видать, рассказывает себе всю свою жизнь, богато увешанную ерами и ятями, стараясь не пропустить ни одного, даже самого мелкого матюка – как будто без них жизнь его потеряет всякий смысл и растворится без остатка в череде родственных жизней.

Как же он домой-то пойдет?, — беспокоюсь я. – Его же Зоя чихвостить будет?

Дак чего ему? – удивляются деды. – Он через порог ступит – упадет без сознания. А утром – чист как невеста, ни … не упомнит.

Праздники случаются редко, а полоть, косить, носить дрова и воду надо каждый день. Пока лето, я стараюсь как-то облегчить бабкину жизнь, торкаюсь к ней с тарелкой супа – она отмахивается:

Не могу, жаланко, в горло нейдет. А ты вот в огородце-то скосила бы дак. Видишь – не смогаю я.

Зимой совсем плохо. В три смеркается, в окнах, до половины заложенных ватой, исчезает сначала дорога, а потом и вообще весь христианский мир. Радиоточка голосом Рады Волшаниновой завывает «не уезжай ты мо-о-ой голу-убчик» и сулит метель. Кот ушел в подвал, три дня о нем ни слуху, ни духу. Надо бы в гобец сойти за огурцам, да ноги не идут и голова врашшается. На двор за дровам слазишь – потом лежи до ноци.

Когда мы приехали в январе, баба Зоя встретила нас со слезами.

Жаланки мои! Думаю дак пропала я… эко намело… колодец застынет – мне не сладить. Вот я вам картошок-от подам.

Глаз у бабки острый, все она примечает.

Вовик Синицкин ваш вино-от лю-ю-юбит, – говорит она с нескрываемым восхищением, – я в окно смотрела: пока от колодца до дома дошел – шесть лёжок сделал!

Вовик вообще до времени вызывает у бабы Зои восхищение – с тех самых пор, как, впервые знакомясь с домом, сразу полез в погреб – проверять нижние венцы.

Хозяин дак. Не то цто.

Зимой, когда в доме много народу, в дверь постоянно врываются облака морозного пара. В кутье (прихожей) толпятся тулупы и валенки, на плите кипит облупленный зеленый чайник, в русской печи изнывают в чугуне щи. На ночь все укладываются потеснее к печкам, коронное место – на русской, но оно прочно занято наклюкавшимся к вечеру Синичкиным.

Утро взрывается скандалом.

Баба Зоя с пяти утра ураганит чугунами, бормоча неразборчивые проклятья в адрес неназываемых враждебных сил. По всему видать – им не поздоровится.

Я им и земли подала дак, я им и картошок, и дровам своим топлю – а они вона цто! Где видано?!!

Мы с Григорием попеременно пытаемся вызнать у разгневанной бабки, что случилось. Но от избытка чувств речь ее превращается в булькающую негодованием кашу, из которой вылетают отдельные частицы и междометия.

Эко дак! Вона как!

Наконец, с трудом убедив бабу Зою, что не принимали участия в диверсии, мы узнаем существо дела.

Насцал, – сурово докладывает бабка, – Вовик ваш, цорт-от рыжий. Полный сапог насцал дак!

Выясняется, что пьяный Вовик, проснувшись среди ночи, поленился слезать с теплой печи на мороз и справил нужду в один из стоявших внизу валенков. Рыжий чорт…

Вовик, помнится, больше у нас не появлялся. Во всяком случае, пока баба Зоя была жива.

Нам не пришлось жить с ней до самой смерти. В последнюю зиму сестра Капша забрала совсем ослабевшую бабку к себе в Карьково. Прощаясь со мной осенью, Баба Зоя строго сказала:

Капша жадная, все себе пригребет. Я тебе, жаланко, оставлю два половика, ей скажу дак.

Мы появились в деревне только весной, узнали, что Баба Зоя в феврале умерла в Карьково. А похоронили ее здесь – вот оно кладбище-то, через речку.

Жадная Капша и впрямь выгребла из дома все, включая чугуны, сковородки и ведра, даже выломала тябло из красного угла. Но два половика, сделанные бабой Зоей и кочерга, отполированная ее руками – достались мне. Бабка никогда не подпускала меня к русской печке: «Вот я помру, дак ты будешь печь» — я мостилась у нее за спиной, норовя получить этой кочергой в бок, пока она там ворочала сковородами – и изучала сложный процесс выпекания сразу десяти разных пирогов. Теперь и я так могу, тут главное – что? Тут главное – кочерга.

Один из половиков, сшитый из настриженных тряпочек, я сразу повесила на стену. На нем по черному фону расходятся красный, желтый и синий круги – такой солнечный протуберанец. Я любовалась им еще лет двадцать, пока однажды какие-то недоумки не унесли его со стены. За двадцать лет у нас много чего украли, даже однажды выломали из притопка плиту, но ничего мне не было жалко так, как этот половик. За него я обиделась до слез, и если когда-нибудь найду вора, я, пожалуй, плюну ему на сапоги.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks