От Кандида к Настасье Филипповне…

1472
Игорь Поночевный

Соединённые Штаты Америки, California, Сан-Франциско

Общеизвестно, что русская литература вышла из гоголевской «Шинели». А из чего вышла «Шинель»? А «Шинель» вышла из «Жюстины» де Сада. А из чего вышел де Сад? А он вышел из Вольтеровского «Кандида». Все мы мало представляем, какое огромное влияние оказал маркиз на русскую литературу 19 века.

Чернь не поняла его текстов, рассматривая их исключительно, как матерьял для рукоблудства. Тогда как «Жюстина» в трепетном и чистом сознании пробуждает помимо, безусловно, вожделения, прежде всего сострадание – ровно то, что пробуждает комический Акакий Акакиевич. И в таком симбиозе вожделения и сострадания глубоко терзает всякое человеческое сознание, заставляя его страшно рефлексировать, и развиваться, углубляясь в бездну, не имеющую границ и дна.

И в этом смысле и Достоевский и Гоголь – философы, больше чем вся эта религиозная, но никому в мире, кроме России, не известная философская русская плеяда. Если де Сад совмещал похоть и сопереживание, то Гоголь – сопереживание и иронию.

Впрочем, будь Гоголем де Садом, он бы написал не шинель, а «Сапожки», обворовав морозной ночью не чиновника, а бедную белошвейку, и заставив ее брести по морозу босой, и сколько бы юных вертеров изрыдалось, представляя ее, расхристанную, и быть может, даже не просто обкраденную, но и еще, о Боже! изнасилованную, пьяненькую, оплеванную, быть может, смеющуюся еще пока на свое падение, как та девочка на скамейке, которую пытался спасти от разврата Раскольников.

Но у Гоголя было мало сексуальности, вот почему вышел вместо девки – мужик. Вышел и обабил всю русскую интеллигенцию. Обабил и унизил. Вот почему французская литература стала – активная, а русская – пассивная. Там герой, тут – пария.

Достоевский скоро уловил дуновение и подхватил это переходящее знамя порока, страдания и рефлексии. От Кандида – к Жюстине, от Жюстины – к Башмачникову, от Башмачникова – к Соне и Настасье Филипповне.