«Она искала мужа-еврея, как маклеры подыскивают недвижимость или предметы искусства…»

Июнь 25, 2016 9:00 дп

Елена Милявская

i (3)

Елена Милявская:

ТАНЯ И НАТАШКА

 

«Ну что ты кобенишься? Ну что он, съест тебя, что ли, в конце концов? Или изнасилует? Ну, я же видела, как он на тебя таращился там, в очереди! Дура, ну, иди же! Иди!» Так уговаривала Татьяну её близкая приятельница Наташка отправиться на встречу с неожиданным кавалером.

Наташка не была Татьяне близкой  подругой, но была лучше многих других, таких же, как онa, ещё не старых, но уже располневших и одиноких. Наташка была своеобразна в общении – громкая без затей, с матерками и прибаутками, иногда не к месту, но всегда искренняя и доброжелательная. Она потому так  упорно наезжала на Татьяну, что отказывалась понимать равнодушие к предложению о встрече с мужчиной, которому она понравилась.

А произошло всё самым банальным образом. Наташка, умирающая от страха перед лечением зубов, взяла с собой Татьяну в качестве группы поддержки, в надежде на то, что одно её присутствие не позволит  потерять сознание  при виде одного только шприца. Татьяне такое поведение приятельницы казалось утрированным, детским и надуманным. Но раз товарищ просит – значит надо идти.

На тех, кто не знал их лично, они производили впечатление двух родственниц, которые, оставшись одни-одинёшеньки на свете дали клятву во всём и всегда  друг друга поддерживать. Хотя более непохожих женщин, чем эти двое трудно было себе представить. Выдержанная Татьяна и абсолютно себе неподконтрольная Наташка были, как сестры, которые  не могли  куда-то ходить, принимать решения, страдать, смеяться и вообще жить друг без друга.

При этом они и внешне были совершенно разные. Наташка крупная, громкая, при полном раскрасе и почти всегда ярко одетая. Татьяна же наоборот, небольшая с женственными формами, элегантная, тщательно ухоженная. Неброская роскошь – вот что приходило первым на ум при виде Татьяны. Наташка искренне восхищалась татьяниным умением быть стильной и притягательной, и даже какое-то время пыталась у неё этому учиться. Она даже заменила крикливые шмотки и подростковую бижутерию на сероватое платье лаконичного покроя, к нему кожаные туфли-лодочки, как у  Жаклин Кеннеди, вместо малиновой помады нанесла на губы розоватый блеск, обнесла массивную шею ожерельем из искусственного жемчуга, накинула на плечи шаль из тонкой шерсти цвета маренго  и….стала похожa на убитую горем вдову. Казалось, что и без того широкие наташкины бёдра в этом наряде ещё больше опустились куда-то вниз и потянули её туда за собой всю без остатка.

 

На самом деле вдовой Наташка не была. Она была замужем когда-тo, в далёкой молодости, за инженером Мишей. Миша Наташку не любил, Наташка не любила Мишу. Но их поженили, потому что так было надо. Миша был бесхарактерный, незлобивый, а Наташка далеко не красавица  с замашками кинозвезды. В связи с

этим, всю нагрузку по устройству их личной жизни взяли на себя родители обеих сторон, и молодых поженили. Миша в принципе не сопротивлялся, потому что сопротивляться воле его мамы было по определению бесполезно. А у Наташки был свой аргумент в пользу замужества, который звучал коротко и без комментариев  : «А чего нет?». То, что этот брак был обречён на провал, понимали все. Но перспектива держать до смерти у себя дома старую деву с претензиями с одной стороны, и мужчину — вечного подростка с другой, была ещё хуже. Как только ценой немыслимых сексуальных усилий у Наташки родился Юрочка, свет её очей, её бесценное сокровище с марципановыми щёчками, она тут же Мишу послала.

Наличие ребёнка и её востребованность как матери, во многом подняли наташкину самооценку и поставили в один ряд с другими полноценными женщинами, выгуливающими своих чад под сенью киевских каштанов. Из своей полноты и, вообще всей своей своеобразной внешности, Наташка  никогда не устраивала трагедии, а скорей наоборот, подчёркивала всю свою индивидуальность при помощи авангардных фасонов, смелой расцветки и огромных украшений. На весь этот нестандартный образ у неё всегда было удобное и в чём-то даже убедительное объяснение:«Когда я в ярком, не так видно, что я еврейка».

 

Как ни странно, но в наташкиных рассказах про свою жизнь в молодости Татьяна во многом узнавала свою собственную. Хоть на первый взгляд и казалось, что это не так. Таня росла в полноценной, обеспеченной московской семье, которая сама себя старалась определить, как клановая,  и всячески стремилась  соответствовать этому статусу.

Конечно, ни о каком клане речи быть не могло, так как в своё время товарищ Сталин сам определил, кому в каком статусе проживать, предварительно сослав большинство материных и отцовских членов семьи в лагеря. На всякий случай, чтоб не высовывались.

Когда Татьяна выросла и стала интересоваться своими корнями, историей своей семьи, то оказалось, что никакой истории у семьи нет, из всех документов, что хранились в семье, ей показали только справку о реабилитации прадеда, умершего неизвестной смертью в КАРЛAГе и похоронку на деда с фронта. Остальное сожгли ради собственной безопасности и своих детей. Ещё оставались какие-то фотографии начала века. Компании полнотелых дам и благовидных мужчин на фоне богатых интерьеров в стиле артдеко, запечатлённые в момент досуга.

Кто были эти люди на фотокарточках цвета какао? Где они жили, чем промышляли, как закончились их жизни? На обратной стороне каждой из них были указаны названия фотоателье и город. Оказалось, что адреса были самые разные – Екатеринославль, Рига, Киев, Одесса… И вдруг на одной из них — Гамбург. А это как? Таня ещё раз перевернула фотографию и увидела на ней молодую пару – мужчину и женщину. Они стояли по-воскресному нарядные возле витрины какого-то магазина и улыбались. Он в светлом костюме и канатье, она в лёгком струящемся платьице, в туфельках с перепонками и маленькой шляпке, кокетливо сдвинутой набок. Женщина держала своего спутника под руку, как бы сообщая своей позой , «смотрите, у меня всё хорошо!». А он, чуть склонив  к ней голову, словно подтверждал «да, эта женщина со мной».

— Мам, а это кто? Тоже наша родня?- изумлённо спросила Таня.

— Да, это какие-то наши родственники из Гамбурга по бабушкиной линии.

— А какой это год?

— Точно не знаю. Но ещё до войны.

— А что было потом? Они уехали из Германии? Сбежали от фашизма?

— Мы не знаем. Может быть. С ними связь прервалась. Твоя бабушка после возвращения с родителями обратно в Россию никогда о них больше не слышала.

— Возвращения откуда? Из Германии?

— Да, они там жили до тридцать третьего года, куда уехали из Одессы. Твой прадед был талантливым специалистом в области обработки натуральной кожи, и его пригласили на работу в Германию, во Франкфурт.

— В каких годах это было?

— В начале двадцатых. Тогда это ещё было возможно. Но они долго оставались советскими гражданами и это их спасло. Было куда ехать. Они вернулись в Советский Союз.

— В Одессу?

— В Ленинград. Это был единственный корабль, который плыл из Германии в Россию, но не в Одессу, а в Ленинград.

— А что было потом?

— А потом твоего прадеда арестовали и сослали как врага народа, шпиона немецкой разведки в КАРЛАГ. Там он и умер.

— А потом-то что было?- не унималась Таня.

— Господи, ну что потом могло быть? Ничего не было. Порвали семью на куски. Вот что было. Отстань.

Потом, много лет спустя, после того, как Таня приехала жить в Германию, её взрослый сын всерьёз занялся поисками следов семьи К. из Гамбурга. Он перерыл все идеально сохранившиеся архивы Третьего Рейха, нашёл все выписки из полиции, домовых книг того времени, наконец, написал запрос в Яд Вашем и всё выяснил.

Когда все факты были установлены и судьба этой пары стала известна, он не выдержал и позвонил  Татьяне прямо из Гамбурга  и  рассказал:    «Мама, у них была очень короткая жизнь. Их арестовали в конце тридцать восьмого года и отправили в Терезиенштадт, потом в Бухенвальд и оттуда в Треблинку. Всё произошло очень быстро. Сохранилась запись учёта групп, подлежавших сожжению. Там всё написано. Если тебя интересует, осталось ли какое-нибудь наследство, то я это тоже  узнал. Не осталось. У них ничего не было. Я думаю, что эта

фотография была сделана или до их свадьбы – или после. Он был сапожником, работал в семье один. У них были постоянные проблемы с квартплатой. Не хватало денег, а на работу его, как еврея, уже никуда брать не хотели. Очень тяжело было. Я нашёл выписку из актов, которые вёл какой-то чиновник, наверное, из социального управления.

Вот послушай: « Г-н Абрахам К. и его супруга Рахель проживают в Германии с 1913 года в районе Алтона. В связи с актуальной ситуацией в стране, семья К. имеют постоянные денежные проблемы и регулярно затягивают с оплатой аренды квартиры. После того, как г-н К. потерял работу, а его жена пребывала некоторое время в больнице, их денежное положение ещё больше ухудшилось. Несмотря на это, и тот факт, что г-н К. еврей, он надеется, что со временем сумеет  найти выход из сложившейся ситуации.

15 янвaря 1939 года и подпись.

 

Я ещё спросил в архиве насчёт «Договора о покупке места жительства».

— Покупке места жительства?А это что такое?-спросила Таня.

— Слушай дальше: « Наряду с другими документами мы также сделали запрос о возможном «Договоре о покупке места жительства» и выяснили,что такого у семьи К. не было. Это был такой способ, при помощи которого у людей отбирали последние средства к существованию в обмен на так называемые места дальнейшего проживания, для того, чтобы позже и «бесплатно» поселить их в концлагере Терезиенштат. Последний документ об их финансовой ситуации датирован сорок первым годом, и там указано, что семья была полностью без средств к существованию».

 

Так вот, оказывается, откуда была у её родителей, особенно у матери, такая острая  потребность построить семью, держаться сильным кланом, своей стаей и жить в ней так, чтобы чувствовать себя  защищённой от внешнего мира, чтобы всё было, на всё хватало и в случае чего, было чем откупиться ради  свободы и безопасности. И какая разница, от кого, будь то комиссары или полицаи.

Танины родители неустанно трудились над созданием прозрачных и прочных отношений внутри семьи, надеясь тем самым создать закрытую для внешних угроз систему. Правда, по мере того, как Татьяна становилась старше, прозрачность больше смахивала на  контроль, а критерии прочности сочинялись по ходу дела, всё больше напоминая догмы, в зависимости от актуальной ситуации их собственного удобства.

Несмотря на то, что Таня была тихим подростком и девушкой с правильным поведением, именно этот факт ещё больше усиливал недоверие к ней со стороны родителей, особенно стареющего отца.

И вот здесь-то происходила главная нестыковка интересов между таниными мамой и папой. Ужас отца при мысли о том, что придёт какой-то мужик и трахнет его девочку, его безраздельную собственность, и страх матери перед тем, что вдруг никто не придёт и останется её девочка сидеть  невестой-переростком в их благоустроенной квартире, находились в полном противоречии друг с другом. А что тогда? А тогда они скорей всего начнут её стесняться, точнее ситуации, в которой они могут оказаться, когда придётся отвечать на вопрос соседей и друзей : «А что это ваша Танечка замуж не выходит? Давно пора»…и снова недовольство, и ожидания…

 

А Таню, как назло, замуж не тянуло. Ей хотелось только романтических отношений, как в романах Франсуазы Саган. Любви без быта, суеты и кастрюль. Для этих целей она даже завела себе женатого любовника. Но цель оказалась неоправданной.

Любовник всё время куда-то спешил, то за самокатом для сына — то за лекарствами для тёщи, то просто по привычке… И оказалось, что романтика и нежность,  которые она так ждала, перепадали юной Тане по остаточному принципу, в  долгих промежутках между встречами. В общем, неинтересно. А тем временем, атмосфера в танином доме становилась неприятной. Родители ждали со дня на день перемен в её жизни и, в то же время, страшно их боялись. То, что у Тани могли быть желания, не совпадающие с родительскими, даже никогда им и в голову не приходило.  Когда ей, например, не нравились обои, которыми мать оклеивала её комнату, то всегда слышала в ответ: «Вот когда ты выйдешь замуж, то будешь делать то, что считаешь нужным». Таня слышала эту фразу практически всегда, когда речь заходила о её собственных планах и желаниях. Поэтому чуть ли не с детства она знала, что замужество – это мрачная неизбежность и другого пути ей не видать. А когда Таня заикнулась родителям о том, что хочет уехать заграницу насовсем и в воздухе повис вопрос об их на то согласии,мать, не допустив даже намёка  на дискуссию, сказала: «Вот выходи замуж  за еврея и делай всё, что ты считаешь нужным». «А почему обязательно за еврея?- удивилась Таня.- Я сама еврейка, могу и так уехать, с кем угодно». Мать на это ничего не ответила, но по её взгляду Таня поняла, что лучше  будет всё-таки за еврея.

Вообще, у её матери было свое представление о том, как люди становятся счастливыми. Оно сводилось к тому, что если на свете живут две разнополые особи еврейского происхождения, то их пути обязательно должны пересечься и слиться в один общий на пороге ЗАГСа, и никак по-другому. Поэтому Таня воспринимала  материны настояния, как «инструкцию к побегу в случае пожара», и вскоре подходящего кандидата  в спутники жизни она таки нашла!

Она искала мужа-еврея, как маклеры подыскивают  недвижимость или предметы искусства, с учётом приоритетов заказчика.

Он должен был подходить по определённым критериям и характеристикам. Если всё получится, то родители ослабят диктат и отпустят в другую  жизнь, на Запад!  А как же, ведь они сами указали ей ближайший путь туда, и она, наконец, сделает так, как считает нужным!

По дороге на свадьбу, сопровождаемая рыхлым женихом Борей, Таня ехала в машине для новобрачных, и улыбка не сходила с её лица, как и полагается невесте. На самом деле, она про себя смеялась от мысли о том, что, наверное, в этот день свершалось  первое в истории человечества фиктивное бракосочетание еврейки с евреем для того, чтобы беспрепятственно уехать из страны Советов!

Когда у них с Борей родился Гришенька, то таниного отца уже не было в живых, а мать впала в чёрную депрессию. Никакие дополнительные манёвры уже были не нужны, и вход в новую жизнь оказался широкий и  свободный.

 

Как только  Таня оказалась в Германии, то тут же развелась с мужем и зажила трудной, но, наконец, своей жизнью.

Это их и объединяло с Наташкой – бутафорские браки, иммигрантские будни,  уже взрослые дети и ещё немножко времени впереди, чтобы почувствовать вкус жизни.

Разница между ними состояла в том, что Наташка «не стыдилась над счастьем трудиться» и всякого мужика рассматривала как возможный объект с перспективой не остаться на старость лет одной, а Таня относилась к идее новых отношений безразлично и была в этом смысле совершенно пассивна.

 Наташка вносила в Танину жизнь кучу разных впечатлений, в основном, от общения с мужчинами. Где она их брала, никто не знал, но точно не на сайтах знакомств и уж конечно не в дискотеках.

Увидев заинтересованный мужской взгляд на Татьяне, она заводилась с полоборота и начинала её трамбовать своими уговорами, как будто через неё, Татьяну, хотела доставить себе самой удовольствие и примерить на себя весь круговорот  отношений с мужчиной, хотя бы ещё один раз.

Вот и тогда, в очереди у зубного врача, она видела, как он рассматривал Таню, ёрзал на стуле  и пытался с ней заговорить. Как, уходя, он протянул ей свою визитную карточку и добавил «если что — буду рад». Всю дорогу обратно домой, пока они ехали в трамвае, несмотря на заморозку в щеке, распухшую челюсть и разорванные уголки губ, Наташка пилила Тане мозг пополам и приводила самые невероятные, но как ей казалось, убедительные доводы в пользу продолжения знакомства. « Тань, ну ты что, совсем дура, что ли? Это ж наш мужик!!! Это ж не немец, который от жадности будет собственное говно подъедать! Этот же тебя в хороший ресторан пригласит, туда-сюда поводит, праздник устроит. А, Тань! Ну ты чего?» Наташка  смотрела на Таню настойчиво и одновременно вопросительно, а потом вдруг залилась непосредственным, звонким смехом, как Нонна Мордюкова в фильме про председателя. «А помнишь, как мы с тобой, две идиотки, в сауну пошли? Ну, у них там общий день был, а мы не знали. Ну, вспоминаешь, как там один местный фриц ко мне клеиться начал? Я только из бассейна вышла, где джакузи прямо из пола бил, а он ко мне с вопросом «гут?». А я ему йа-йа, гут, что я за эту струйку замуж могла бы выйти, так хорошо! Так он мне давай серьёзно объяснять, что в Германии выходить за неодушевлённые предметы замуж законом запрещено и, что во всей Европе такие браки не признаются. Ну, скажи, ну не поц прибацаный, а?»

Это воспоминание развеселило Татьяну, а громкий хохот, из-за  которого из наташкиного рта посыпались окровавленные турундочки из марли , заставил её  вытащить из сумочки визитку нового знакомого и прочитать, что там написано.

«Алишер Томахтаров, генеральный директор…» — и номер телефона внизу. «Ничего себе, из наших….», сказала она и протянула её Наташке. Та визитку внимательно изучила, то приближая, то отдаляя от своего опухшего и перекошенного  от уколов  лица и, неслышно проговаривая  содержимое написанного, задумчиво посмотрела куда-то  в глубину трамвайного окна и, посерьёзнев, изрекла:

« И всё равно это лучше, чем фриц. Звони!»

Таня не относила себя к числу неуверенных в себе женщин. Более того, все эти разговоры о возрасте и второй молодости, не производили на неё никакого впечатления. Она прекрасно знала, что, если не жрать перед сном, не жить с идиотом и регулярно принимать необходимый их возрастному состоянию гормон, то можно ещё много лет прожить в хорошем настроении и светлом уме.

В отличие от многих других женщин её возраста, чуть за пятьдесят, она умела ловить кайф в текущем моменте. То, что она зарабатывала немного, было определённо досадно. Но то, что не надо было впахивать целый день на работе и полумёртвой возвращаться домой, иметь возможность высыпаться и время на саму себя, являлось, конечно же, условием  жизни класса люкс.

Единственное, чего Татьяне действительно не хватало, так это нормального человеческого общения. Такого, где она бы понимала тех, с кем общается, а они бы понимали её, на каком языке это общение бы ни происходило.

 

Вот это и было самой большой её проблемой жизни в Германии, потому что, когда живёшь не в своей среде, то чаще всего, точки соприкосновения в общении с другими людьми, становятся одновременно и болевыми точками одновременно.  И происходит это не от того, что нет тем для разговора как таковых, а от того, что они, эти темы, такие не общие.  Из ста существующих тем для общения, девяносто восемь из них в немецких коллективах, да и в частных беседах, обсуждать не принято. В основном,  одна из них – это отпуск, а другая — экономия семейного бюджета. Для тех, кто помоложе, есть ещё тема дети, а для совсем молодых – чудеса современного хай-тека. Для Татьяны такой ассортимент был более, чем скромный, несмотря на то, что работала она в секретариате школьного ведомства, где, казалось бы, вопрос разносторонней эрудиции  должен бы быть важным и актуальным. Там, сидя за канцелярским столом,  с девяти утра до часу дня она  принимала телефонные звонки, разбирала электронную почту, раскладывала документы по личным ячейкам сотрудников… Хорошая работа: отсидела полдня — и до свиданья.

Никто на работе татьяниной жизнью не интересовался, а раз такое дело, то и жизнь её сотрудников  была  ей тем более безразлична. Один только раз, в понедельник,  во время обеденного перерыва она оказалась за одним столиком со своим сотрудником из другого отдела. Сам он был бесцветный, беззвучный, а бледные, полупрозрачные  пальцы его рук напоминали стручки варёной спаржи. Казалось, ещё немножко, и вилка с ножом сами выпадут из них под собственной тяжестью и противно дзинькнут по белой фаянсовой тарелке на всю столовую. Сотрудник совершенно бесстрастно  задал ей дежурный вопрос о том, как прошли выходные. «Я была на антикварной мессе. Любовалась предметами старины», — начала рассказывать Татьяна. На это у сотрудника вытянулось лицо, и он спросил: «Ты что, такая богатая?»  «Не в этом дело. Я хожу туда как в музей. Смотреть на красоту. Красное дерево, кайзеровский фарфор, картины Макса Либермана — это всё часть вашей немецкой истории в культурном смысле. Разве это неинтересно?». Мужчина растерянно посмотрел  по сторонам, как будто испугался, что их разговор может быть услышан. Затем его взгляд упал на танины  ухоженные руки с нежным маникюром, он секунду замешкался и со словами «хорошего тебе дня» встал из-за стола и бесшумно удалился.

« У него была такая реакция, как будто я ему доверительно сообщила, что все выходные занималась перевозкой кокаина из Голландии», — смеясь, рассказывала она об этом эпизоде Наташке. Но той было не смешно. « Вот, Таня, наше светлое женское будущее. Вот с ними мы окажемся соседями в одном доме для престарелых через двадцать лет». Таня даже не знала, как реагировать на такой неожиданный прогноз. «Нет чтоб спросить женщину, как ты вообще живёшь? о чём мечтаешь? Может, у тебя трудности какие?», — продолжала Наташка, — так нет, он про твоё богатство поинтересовался, козлина поганый! Обмылок несчастный!» «Наташ, не заводись, я тебя умоляю, — спокойно попросила Таня. — Я сомневаюсь, что не только ему, но и вообще кому-то, интересны мои мечты». «А вот и неправда, — не унималась Наташка, — мне они интересны! Расскажи!»

— Ну, я хочу быть здоровой,- медленно начала Таня….

— А кто не хочет? Это не мечта, а желание. Я тебя про другое спрашиваю. —

В голосе Наташки слышалось нетерпение.

— Ты мне скажи, о чём ты в глубине души мечтаешь. Придумай так, как будто бы ты кино про собственную жизнь снимала. Фаршируй её любыми событиями, встречами, переживаниями….

— Знаешь, — начала медленно Татьяна, — когда я ушла от мужа, а Гришенька был совсем маленький, и я оказалась с ним одна в совершенно чужой стране без языка, без знакомых, поддержки друзей и почти без денег, то пришлось его растить, создавать ему достойные условия жизни, тёплый дом и всё остальное за двоих. Я как-то лежала ночью и рассуждала сама с собой. И вот тогда я  себя и спросила: «А какая у тебя, Таня, есть в этой жизни мечта? Ради чего всё это?». Мой мальчик спал в своей кроватке рядом со мной, и тут я поняла одну, в сущности, очевидную вещь. Когда живёшь не дома, особенно, в чужой стране, когда твоё собственное будущее размыто, и ты сам не знаешь, куда двигаться, то есть только одна мечта – чтобы твои дети сумели подняться выше тебя. Не вырваться, а именно подняться… И мы с тобой эту мечту воплотили в жизнь. Они выучились и имеют прекрасную работу, много ездят по миру, хорошо зарабатывают. Ты со мной согласна?

— Тааааань,- разочарованно протянула Наташка,- я ждала от тебя  «Недели французского фильма» с Лазурным берегом, яхтами  и эротическими сценами, а ты мне выдала какое-то индийское кино, где все рыдают и поют. А ну тебя! И причём тут дети? Они давно выросли, у них своя жизнь, и нам с тобой сейчас самое время подумать о себе. Ну сколько можно, скажи мне, жить без мужчины, а? Мне когда в квартире что-то сделать надо, когда что-то ломается или не работает, так я прямо в истерике начинаю биться. Ну, некому же помочь.

— У меня для таких случаев есть Вальдемар, — хохотнула в трубку Таня.

— О да, Вальдемар! Как же я забыла. Местный герой, секс-символ колхозной элиты!

Таня знала, что Наташка этого её знакомого на дух не переносит, хоть и понимала, что для подруги он был настоящим спасением. Они обе знали, что никакой он был не Вальдемар, а обыкновенный Володя по фамилии «Мерц». Володя, по примеру других своих земляков, бывших жителей Казахстана, когда приехал в Германию, то решил поменять имя, сделать его более немецким. Так поступали многие, так называемые «этнические немцы», когда уезжали насовсем. Думали, что для них таких новая Родина распахнёт свои объятия и скорее примет, как  родных сыновей. Из Владимиров они превратились в Вальдемаров, из Алексеев с Александрами стали Алексами, а Сергеи  начали гордо называться Зигфридами. Кому повезло меньше, так это неимоверному количеству Виталиев,тут ничего придумать не смогли, и уж совсем плохо дело обстояло с малочисленными Яковами, которые, став Якобами, воспринимались немецкой отчизной,  исключительно как евреи.

 

Вальдемар бежал на помощь к Татьяне по первому её призыву. Приходил сверлить и прибивать не за деньги, а как он сам любил повторять за «душевный разговор».  Ему жилось грустно и одиноко в его крохотной квартирке с балкончиком в панельном доме, где из его окон  открывалась перспектива  на другой, почти такой же, как его, панельный дом.

На вид Вальдемару было хорошо за пятьдесят, а оказалось, что только чуть за сорок. Он был чем-то похож  на опустившегося певца Стаса Михайлова, если бы тот вёл образ жизни, как у Вальдемара.

Когда-то у него была своя семья, с которой он приехал строить новую жизнь в Германии, работящая жена и дети. Двое. Но проклятая водка сгубила их семейное счастье, жена не выдержала его запоев и ушла, забрав с собой детей. Вальдемар, когда протрезвел, то потерю оценил, но пить не бросил. Он объяснял это тем, что обида на подлый поступок жены не даёт ему спокойно жить, и алкоголь остался его единственной радостью и отдушиной всей  жизни. «Вот если б мне какая женщина правильная попалась, то я б сразу завязал»,-  говорил Вальдемар-Володя и многозначительно поглядывал на Татьяну.

Конечно, при всём этом, он понимал, что птица не ее полёта и вряд ли она с интересом воспримет его тонкие намёки, протянув руку милосердия. Да и всё, что её окружало, было для него далёким, как миры в необъятном космосе. Множество книг, фарфоровые настенные тарелки, витрина для посуды из красного дерева, на журнальных столиках подсвечники в виде бронзовых амурчиков, всегда свежие цветы в вазах из тонкого стекла. Всё куплено по случаю, недорого, но умело, со вкусом и чувством меры. «Не пойму я тебя Татьяна,- изумлённо вздыхал мужчина,- молодая ещё женщина, а живёшь как в музее…» Выходило, что по вальдемаровым понятиям, музей и молодость – вещи несовместимые.

Сам он зимой и летом носил одежду и обувь из ближайшего универмага, где они  продавались в качестве сопутствующих товаров рядом с колбасными и молочными изделиями. Они лежали в больших металлических контейнерах – рубашки и брюки в одних, и кроссовки кучами  в других. Там же он приобретал мыло для бритья, зубную пасту, шампунь для волос и деодорант от пота. С последним было особенно проблематично, так как в тонкостях предметов гигиены  Вальдемар не разбирался, брал с полки что попало и благоухал попеременно то ландышем, то мимозой. Не мужчина, а райский сад.

Самым тяжёлым  в общении с Вальдемаром было выпроводить его обратно домой. Он не хотел уходить, тянул время, растягивал чайный ритуал до бесконечности. Один раз Таня допустила ошибку и предложила ему в качестве благодарности за работу креветки с пивом. От креветок Вальдемар великодушно  отказался, а пивка махнул с удовольствием. Так вот после второго бокала его понесло рассказывать Татьяне про жену, про их жизнь и её уход во всех подробностях. Тогда  он стал свирепо-бордовым, наклонился всем своим массивным туловищем почти до середины кухонного стола и зловеще прошипел ей в лицо: «А когда она уходила, я этой суке сказал: «Да, я не ангел и характер у меня, может быть, гавно, но ты должна измениться!» и откинулся со всей силы назад, на спинку плетёного стула, чудом удержав равновесие.

 

С тех пор ни о каком угощении в виде алкоголя речи быть не могло.

 

У Наташки был свой, как она его называла, Данила-мастер. Даниэль был пенсионером, соседом Наташки по лестничной клетке. Он был  известен как вдовец, жил один и был всегда подчёркнуто приветлив и галантен.  Наташка понравилась ему сразу, несмотря на то, что он видел её по большей части мельком, когда она принаряженная выбегала к автобусной остановке, торопясь на очередную уборку квартиры. Этим занимаются в Германии многие женщины, в основном одинокие, вынужденные подрабатывать пару сотен к своему социальному пособию.

Несмотря на дипломы о высшем образовании из прошлой жизни, большинству из них пришлось расстаться с иллюзией найти работу по профессии в силу разных обстоятельств. Основной причиной был безусловно язык, сложный и неповоротливый.  Наташка со временем тоже попала в их число и уже давно перестала стесняться своего статуса домработницы, потому что поняла, что это просто глупо.

В Германии вообще никто ничего не стесняется – ни лишнего веса, ни возраста, ни людей-аутистов, ни непрестижных работ. Сколько раз, сидя в кафе, переводя дух после очередной уборки, она поражалась, насколько просто и непредвзято  можно относиться к тому факту, что кто-то пришёл в этот мир не таким, как остальные.

Как часто она видела мам и пап, сидящих за столиками уличных кафе и ресторанов, неспешно разговаривающих друг с другом, потягивающих  душистый капуччино из больших чашек, а рядом с ними чистенький, ухоженный, аккуратно одетый ребёнок-инвалид в специальном кресле на колёсах. Зрелище часто тяжёлое, но никому и в голову не придёт попросить родителей его убрать, спрятать, увезти, чтоб  не портить другим удовольствие и отдых.

Поэтому Наташка уже давно смирилась с мыслью о том, что жизнь бывает намного хуже, чем у неё самой, и радовалась своему скромному приработку. А на вопрос «кем ты работаешь?» отвечала « я фея чистоты».

 

Так, за наведением марафета чужих квартир, у неё почти совсем не оставалось времени заняться своей собственной. А ведь прелестная полочка для кухни, которую ей бесплатно отдала хозяйка одной из квартир, где Наташка стала уже почти своим человеком, стояла сиротливо в кухне за дверью и ждала своего часа. Наташка уже ей и место присмотрела над столом, и посуду приготовила, чтоб туда поставить, а просверлить две дырки в стене было некогда, да и некому. Зная, какими глазами, как трепетно и вожделенно смотрит на неё сосед, она при очередной встрече с ним, как смогла, попросила о помощи.

В тот же вечер он позвонил ей в дверь и, мелко перебирая ногами, почти стеснительно, прошёл в кухню, чтобы проинспектировать место предстоящей работы. Он внимательно осмотрел полку, потом стенку, ну и конечно, пробежал глазами по Наташке, потом широко выставил перед её лицом  пятерню правой ладони, что означало «вернусь  через пять минут», и исчез. Как и обещал, спустя ровно пять минут он снова стоял на пороге наташкиной квартиры. На нём был синий рабочий комбинезон на молнии, водонепроницаемые башмаки, а в руках он держал тяжёлый жестяной ящик с инструментами на ручке, похожий на чемодан.

Свою работу Данила, как она его про себя называла, сделал идеально: быстро и чисто, приведя этим Наташку в полный восторг. Она была так счастлива, что даже не стала ждать пока он уйдёт, а сразу начала украшать полку всякими баночками, сахарницами и солонками из гжели и ещё чего-то похожего.

А он, не привыкший к бурному проявлению эмоций  со стороны женщины, к таким щедрым похвалам в свой адрес, неожиданно  сам  для себя почувствовал такой прилив смелости, что взял да и предложил  Наташке это дело отметить вместе.

Надо сказать, что она-то для себя сразу определила, что Даниэль не герой её романа. Ей никогда не нравились высокие и худые мужчины с мелкими чертами лица. Они ей казались невыразительными и холодными, но не могла же она, как русская женщина, отпустить умельца, не отблагодарив. Ну не трёшку же ему совать, в конце концов. Мало ли что, вдруг понадобится ещё обращаться. Пришлось договориться на вечер в субботу, на этой же кухне с пирогами и форшмаками.

Когда Даниэль увидел стол, полный наташкиных творений, то от восторга чуть не потерял сознание. Собираясь в гости к даме,  он прихватил с собой  бутылочку ароматной яблочной водки «Вайцен» и энергичным  движением поставил её на стол.

Скорей всего Даниэль мужиком был непьющим, так после второй рюмки, несмотря на царскую наташкину закуску, быстро закосел и, как мог, начал объясняться Наташке в любви. Он пытался донести до неё мысль, что она в его глазах настоящая руссише фрау,  и  делал при этом в воздухе широкие движения руками, похожие на восьмёрки, как бы повторяя абрис её роскошной фигуры в платье с короткими рукавами.

Сначала он протянул ей свою руку, чтобы  Таня предоставила ему свою для джентльменского поцелуя, затем мелкими прикосновениями губ начал  быстро-быстро прокладывать путь всё выше вверх по внутренней части её локтя, пока не добрался до плеча и шеи, а там, как говорится, до всего остального рукой подать. Что в тот вечер нашло на Наташку, она позже сама себе объяснить не могла и, когда всё закончилось, жутко  злилась и стыдилась своей безмозглости и доступности. Неужели она накануне  так напилась, что перестала что-либо соображать  и оказалась не в состоянии сопротивляться ласкам престарелого соседа?

Конечно, при желании, она могла бы утешить себя тем, что у неё, выражаясь модным языком, случился «спонтанный секс». Но в реальности всё выглядело  намного прозаичней. Ещё точнее, дело обстояло таким образом, что она, Наташка, находясь в нетрезвом состоянии, а проще говоря  по-пьянке, сходу дала  малознакомому мужику только за то, что он просверлил две дырки в кухонной стене, вставил в них гвозди и посадил на них полку.  И всё. Сгорая от стыда, она  поделилась этим инцидентом с Татьяной.

Та долго смеялась, а потом спросила : «И что теперь будет дальше?». Наташка сделала короткую паузу и гробовым голосом ответила: «Да ни хрена не будет дальше».

И тут же, в свойственной ей фольклорной манере, коротко отрезала: «Не хочу. У него только чемодан большой, а писелёк маленький».

Татьяна закончила телефонный разговор с Наташкой и продолжала сидеть в кресле, держа в одной руке визитку Алишера, а в другой трубку мобильника. Она крутила кончиками пальцев  карточку из шелковистого картона так, как будто это был лотерейней билет.

«А что? И вправду, это не больше, чем игра. Риск минимальный, а выигрыш может оказаться приличный. Кто знает?», — думала она. Но тут же её начало охватывать сомнение. «А как ему представлюсь. Что скажу. Он и имени-то моего не знает. «Здравствуйте, это я, мы с вами у зубного врача  два дня назад пять минут виделись. Меня зовут Таня». Так, что ли? А он начнёт вспоминать и не вспомнит. И что тогда? Ужас. Но тогда как? Впервые за много лет Таня почувствовала замешательство перед разговором с незнакомым  мужчиной. Ей очень не хотелось показывать повышенный интерес к Алишеру, да его в принципе и не было. Но, с другой стороны, если не позвонить, так ничего и не будет. Наташкиного совета она спрашивать не хотела, потому что знала, та предложит ей, как всегда, действовать напролом. Позвонить, а там будь что будет. Перебрав несколько вариантов начала разговора, Татьяна вдруг поняла, что  ведь Наташка действительно была права. Нужно просто позвонить и всё. Ничего не домысливать, никаких сложностей не придумывать.

Середина недели, вечер, не поздно. Татьяна набрала номер телефона. Мужчина ответил почти сразу.

-Алло, — послышался чуть подскриповатый, но приятный голос.

— Это Таня, — начала она медленно…

— Ну наконец-то,- облегчённо выдохнул мужчина.

— Вы знаете, кто я? Вы меня помните?

— Ну конечно, теперь я даже знаю, как Вас зовут. Вы та самая красавица, которая пришла поддержать подругу у зубного врача.

— Да, это я,- у Тани тоже отлегло на душе.

— Я уже прямо весь извёлся. Ну, думаю, когда же она наконец позвонит? Вашего-то номера телефона у меня нет. Говорите, где мы встречаемся и когда?

— Я не знаю. Давайте, что ли , в субботу…,

— В субботу я не могу. Шаббат. Давайте в воскресенье. В Японском ресторане, в центре. Знаете? Часов в двенадцать.

— Знаю, давайте.

— Я за Вами заехать не смогу, у меня переговоры. Это для Вас проблематично?

— Нет-нет, что Вы. Я живу недалеко от центра. Мне это буквально пять минут.

— Вот и хорошо. Тогда до воскресенья, Танечка. До свиданья.

— До свиданья.

Как-то не так была Татьяна настроена на их первый разговор. Она думала, что они поговорят о том, о сём, что-нибудь друг другу о себе расскажут, впечатлениями какими-нибудь обменяются. Придут на свою первую встречу подготовленными, что ли… Но если он такой занятой человек, то, наверное, не привык подолгу на всякие  отвлечённые  темы по телефону разговаривать… А может, растерялся, давно свидания с женщиной не назначал, занервничал… Бывает…

Таня пришла к месту встречи на пару минут позже, чем договорились. Она это сделала специально, чтобы рассмотреть своего нового знакомого чуть получше, ведь она его видела всего один раз и мельком. Запомнила только, что вида он был южного, роста небольшого и темноволосый. Ещё ей показалось, что он напоминал какого-то артиста, ну не Джорджа Клуни, конечно, но кого-то очень известного из прошлых времён. Сама она была одета в светло-серое льняное платье приталенного фасона, на ногах балетки в тон платью, на плечах наброшенная кофточка из лёгкого, как туман, кашемира  и небольшая сумочка-клатч. Если не знать, что всё это куплено по бешеным распродажам и на Блошиных рынках по дешёвке, то при виде Тани можно было подумать, что преуспевающая врач или адвокатесса, как всегда, после игры в гольф или скачек на ипподроме, явилась на традиционный  воскресный ланч.

К ресторану Алишер подъехал на огромном, пузатом «мерседесе» белого цвета… Лучи ещё не холодного сентябрьского солнца ударялись и тут же отталкивались от серебристых деталей на корпусе и колёсах его роскошного автомобиля, добавляя ситуации ещё больше шика и привлекательности.

Припарковав машину и выйдя из неё, мужчина не сразу пошёл навстречу Тане, а открыл заднюю дверь. А когда закрыл, то она увидела рядом с ним очаровательную черноволосую и  черноглазую девочку лет семи. «Прямо цыганочка», — подумала Татьяна. Девочкина реакция была совсем другой. Обнаружив чужую тётю, она нахмурилась и прижалась к штанине папиного дорого костюма.

— Это моя дочка Бэллочка, она живёт со своей мамой. А мы с ней видимся два раза в месяц, сегодня наше с ней воскресенье. Вы не против, если она побудет с нами?

— Бог с вами, с удовольствием.

Так они оказались втроём за столиком ресторана, выдержанного в восточном стиле -Татьяна на одной стороне, и Алишер с Бэллочкой напротив.

В принципе Таня никогда большого интереса к ресторанам не испытывала. Она выросла на хорошей, домашней еде и всю ту, что подавали в кафе и ресторанах, воспринимала как казённую.

Другое дело в Израиле, куда  она летала к подруге в гости каждый год, как она сама выражалась «за радостью и вкусом жизни». Там еда была такой, как будто её готовили родные люди, а вместо специй добавляли в неё собственную душу и сердечное тепло. Особенно она любила прибрежный ресторанчик  «Старик и море» в городке Яффо, недалеко от Тель-Авива. Там она всегда заказывала жареную рыбу в золотой корочке или баранью отбивную прямо с гриля. Когда она впервые туда попала, то очень удивилась, когда официант принёс целый поднос разных закусок в маленьких тарелочках и выставил их на стол. «Скажи, что он ошибся, мы это не заказывали»,- напряжённо сказала она подруге. Но та и глазом не повела. «В Израиле так везде подают в ресторанах. Это такой жест гостеприимства от его хозяев. Ешь и успокойся».

Таня сначала робко, но потом всё бойчее пробовала все виды салатов, укладывая каждый из них маленькой ложечкой на отдельный горячий кусочек  тонкой лепёшки, посыпанной кунжутом. После этого она принималась за основное блюдо с обязательным сопровождением прохладного вина в низком бокале. С чем это можно было сравнить? Пожалуй, наверно, т

параметры совпадают, можно не торопясь наслаждаться процессом, и всё это при солнечной погоде и  в подходящем месте, в качестве дополнительного бонуса.

Пока Таня рассматривала экзотические названия японских блюд, она чувствовала, как Бэллочка пристально за ней наблюдает. Алишер, судя по всему, бывал в этом ресторане часто. Он быстро пробежал глазами меню и жестом подозвал официантку. Когда был сделан заказ, они наконец посмотрели друг на друга и начали знакомиться.

Алишер был действительно мужчиной некрупным, нетолстым и ухоженным. Мелкие азиатские черты на смуглом лице. Аккуратная стрижка с подкрашенными в чёрный цвет волосами вверху, переходящими в седоватые к вискам. Очки со стёклами без оправы, дорого одет.

— Вы всегда соблюдаете Субботу? — Татьяна начала первой.

— Да. Конечно. Наша семья из Средней Азии, ей больше полутора тысяч лет. Мы свято храним традицию наших предков. Её надо уважать и поддерживать, а то как же? А вы с какого города, Танечка?

— Я из Москвы, мои родители…

— А, Москва, ну как же, я тоже восемь лет жил в Москве, у меня там химчистка была и парикмахерская , — не дослушав, перебил её рассказ Алишер. А потом вот сюда приехали, непонятно зачем.

— Ваша семья тоже здесь?

— Да. У меня здесь и братья-сёстры с семьями, мама, наша

любимая бабушка. Да, Бэллочка?

Бэллочка с капризным лицом, не поднимая глаз, молча ковыряла в тарелке.

— Почему ты плохо кушаешь? Это тебя мама приучила к гамбургерам и другим фастфудам. Вы знаете, Таня, когда мы приходим к бабушке, то она там тоже ничего не кушает, а ждёт, когда мы с ней пойдём в Макдоналдс и я куплю ей эту гадость.

— Это не гадость, это вкусно, — также капризно возразила девочка.

— Вот видите, Таня, когда мы жили с её мамой, я всегда следил за тем, что мы ели. А с тех пор как мы расстались, она хочет ходить только в Макдоналдс.

— Ну, сегодня все дети любят туда ходить. Мой сын тоже, когда был маленький, просил, чтобы я его  туда сводила.

— А у вас есть дети?

— Ну, говорю же, сын.

— А, ну да… Вы себе не представляете, какие застолья у нас бывали дома, там на Родине. Сколько народу у нас перебывало, никто даже и не думал, что кто-то из внуков будет любить гамбургеры.

Всё это время, пока Алишер так эмоционально рассказывал, Бэллочка сидела и безучастно смотрела по сторонам. Видимо, она всё это уже слышала тысячу раз, но в разных вариациях.

— Доченька, пойди посмотри рыбок в аквариуме,- не то приказал, не то попросил Алишер.

Девочка нехотя встала из-за стола и медленно отправилась в сторону огромного, больше похожего на бассейн с подсветкой строения из стекла с рыбами.

— Дело в том, что её мать проститутка, — доверительно сообщил он новость Татьяне.

Она аж вздрогнула от неожиданности.

— Неужели?- тихо, почти в шоке произнесла она.

— Да, конченая б…дь, — уточнил мужчина, и очки его грозно блеснули, как пенсне на носу у Берии.

— А как же Вы с такой родословной могли жениться на такой женщине?

— А я на ней не женился, что я, сумасшедший, что ли?

— Но Бэллочка, это же её мама, вы же с ней, наверное, имели отношения…

— В том-то и дело, я её по пьяни снял, три дня с ней провёл, а она потом заявила, что беременная…ну, я с ней и остался. А Бэллочку я стараюсь в строгости держать. Мне дочка-шлюха не нужна. Что вы, у нас же такая семья, нас родители правильно воспитали, с понятиями.

Когда принесли горячее, то Бэллочка вернулась к столу, но есть опять ничего не хотела.

— Ну вот видите, и так каждый раз. Я ведь, Таня, раньше, до санкций с такими людьми общался, что мама не горюй. Замминистры там всякие, бизнесмены. Я их всех здесь принимал. Они  потом благодарили, чуть ли не из Кремля мне звонили, короче, спрашивали, когда опять увидимся. И я несколько раз её с собой брал, и всегда она вот так себя вела, с выкрутасами.

В ту же секунду, когда Алишер произносил последние слова своей фразы, у Бэллочки изменилось лицо, и по нему как будто пробежала тень тревоги. Она  нахмурилась, подозрительно посмотрела на отца и, повернув к нему кудрявую головку, громко, членораздельно обратилась к отцу: «Папа, ты что, пукнул?»

То, что произошло дальше, напоминало  кинокомедию в стиле Чаплина, в которой, как в ускоренной съёмке, главный герой вскочил со своего места, выбежал на улицу, вернулся, снова сел на стул, снова вскочил, и так несколько раз, пока окончательно не обессилел и бухнулся на стул. И тут Таню осенило, она вспомнила, кого ей так напоминал её новый знакомый.

Нет, не лицом, а быстрой речью, угловатыми движениями и серьёзностью позы, он был безумно похож на Ролана Быкова в роли массовика-затейника, который бегал рысцой  по берегу реки с баяном на груди, в окружении пенсионеров и пенсионерок из местного Дома отдыха. И тогда  Татьяна представила себе Алишера, бегущего вдоль набережной реки Рейн, а следом за ним толпу депутатов и олигархов в костюмах и при галстуках под негромкий, но оптимистичный аккомпанемент в его же исполнении.

— Прекрати, — голос Алишера срывался почти в крик, — что ты несёшь? Замолчи и не говори глупостей.

— Но, папа, ведь воняет, — не унимаясь, продолжала Бэллочка,- не

нет проблем.

— Бэллочка, закрой рот или я не знаю, что с тобой сейчас сделаю, — начал распаляться  отец.

Девочка сделала жуткую гримасу, полную страданий, и заплакала.

— Я домой хочу, к маме, отвези меня к ней. Ты мне не сказал, что эта женщина будет с нами, — голос Бэллочки становился всё несчастней. Тане стало жалко эту маленькую девочку. Она поняла, что ребёнок всю неделю ждал встречи с папой, строил планы, может, просто поговорить хотел, а тут какая-то чужая тётя, которой он уделяет всё своё внимание и почти забыл о её, бэллочкином существовании.

— Ну вот, Таня, что я говорил? Мама вечно недовольная, и дочка растёт такая же.

Пока Алишер договаривал последнюю фразу, у Тани появилось огромное желание надеть ему на голову ведро. Но не в прямом смысле, а в переносном, как её учила соседка по дому в Москве тётя Катя. Много лет назад, когда Таня сидела со своей подружкой на скамейке возле дома и о чём-то болтала, к ним подсела тётя Катя, простая деревенская женщина, каким-то чудом оказавшаяся в Москве в их элитном доме. «Ну что, девчонки,- бойко начала она,- женихов обсуждаете?»

— Ага, тёть Кать, один прилип и замучил. Надоел — прям сил нет.

— Так ты надень ему на голову ведро, он и исчезнет.

— Это как?

— Ну не по правде, а закрой глаза и представь себе этого парня с ведром на голове. В жизни его больше не увидишь.

И вот в первый раз за все эти годы Тане захотелось воспользоваться тёти катиным советом. Но тогда она не сообразила уточнить, каким именно ведром – алюминиевым, эмалированным или пластмассовым, а спросить было некого.

 

Они стояли втроём возле ресторана и прощались. Вернее, Бэллочка отчуждённо прошла мимо отца и Тани к машине и принялась там его ждать.

— Извините, что не могу вас домой проводить. Мне надо дочку дома вовремя сдать в руки матери, но мы обязательно созвонимся. Прямо в ближайшие дни.

 

Таня решила пойти домой пешком, перевести дух от только что увиденного. Она шла по почти пустому центру города и с особым удовольствием рассматривала фасады красивых, старинных домов и призывные витрины магазинов. Город расслабленно отдыхал, готовился к новой трудовой неделе. По календарю  на дворе была уже осень, но погода стояла абсолютно летняя. А что календарь? Это как паспорт для Природы – написано одно, а на самом деле ощущение совершенно другое.

 

Вот и в тот день или почти уже вечер, Татьяна с радостью думала о том, что, несмотря на то, что дни становятся короче, тёплые солнечные дни продолжаются, а в воздухе ещё нет и намёка на серое небо, дождливую погоду, и до зимы всё ещё очень далеко.

 

 

Loading...