«Никакие они не христиане…»
25 февраля, 2026 8:58 дп
Альфред Кох
Альфред Кох:
Прошли четыре года войны. Я сегодня не буду писать ни про положение на фронте, ни про бомбежки городов. Я не буду умничать насчет политики или делать какие-то прогнозы. Тем более, что с прогнозами у меня всегда большие проблемы.
Я просто скажу про то, что я каждый день, все эти четыре года вспоминаю и не могу от этого отделаться. Я вспоминаю гибель детей. Детей, которые вообще не понимают, что происходит и почему они умирают. А все дело в стареньком дяденьке в Москве, который пришел к выводу, что те угрозы, которые ему кажутся реальными, настолько серьезны, что для избавления от них, можно и вполне допустимо убивать детей. Много детей.
У него был выбор: выпить галоперидолу или убить детей. И он без колебаний выбрал убийство детей. Когда он убивает детей — ему как-то спокойнее. Галоперидол — все таки какая-то химия, есть в этом что-то неестественное… А убийство детей так органично для него, так экологично… В этом нет никакого насилия над его психикой. Это полностью соответствует его представлениям о добре и зле…
Вот бомба падает в Харькове и в то же мгновение тринадцатилетний мальчик лежит со смертельной раной… Его обезумевший отец хватает его за руку и держит его ладонь до тех пор пока она медленно остывает в его руке… Приехавшие санитары не торопят отца. Ждут. Вот уже и вечер настал, а он все сидит не в силах выпустить руку своего сыночка…
А в этом время в Москве старенький дяденька удовлетворенно кивает головой: хорошо поработали военные, пусть это будет уроком всем моим врагам. Пусть знают, как меня обижать и не уважать то, что я говорю. В следующий раз будут знать как от меня отмахиваться. Что я им мальчик что ли?
Или в Мариуполе люди вместе с детьми спрятались в драмтеатре и написали на площади перед ним: ДЕТИ. Какие дети? Врут, конечно! Там никакие не дети, а нацисты, бандеровцы, словом — враги! Бомбите без колебаний… И полетели бомбы… И погибли дети… Сколько? Никто уже не узнает: дяденька дал команду, его военные привезли передвижные крематории и все трупы аккуратно сожгли. Теперь ничего уже не докажешь…
Или трехмесячная девочка в Одессе… Или мать с двумя детьми накрыло в Галиции… Остался один отец… И так до бесконечности… Я вот иногда думаю: что в голове у этих военных? Они видят: дети, но им дают команду — и они их убивают. То есть они всерьез думают, что на них нет греха, а грех на том, кто приказал? Или они не бояться греха? Или они не знают, что такое грех? Или они себе все прощают? И как потом? Ночью мертвые дети не приходят? Или это все литературщина?
Плохие у меня мысли про российских военных. Никакие они не христиане. Чтобы им не обещал их гэбэшный поп Кириллка, но Заповеди он отменить не может… Все они прокляты и нет им никакого оправдания.
Путано я написал. Плохо. Не про это надо писать. Надо как-то шире смотреть и про справедливую борьбу Украины обязательно. Но у меня только убитые дети на уме. Ничего больше в голову сегодня не лезет. У меня у самого трое детей. Взрослые уже, но все равно… Страшно это. Дяденька без галоперидолу вдруг что-то решит — и полетели ракеты…
Беспокойный дяденька. С явными признаками мании преследования и мании величия. Любой психиатр скажет, что тут галоперидол все поставил бы на место. Но вместо этого болезнь лечится войной в Украине… Которой сегодня уже четыре года… Однако, не похоже, чтобы это средство помогало: дяденьке, по-моему, все хуже и хуже…
И это я все плохо и как-то ненужно написал… Неправильно сейчас зубоскалить. Дяденька-то — великий грешник. Страшный. Просто сгнившая, смердящая выгребная яма у него вместо души. И все его послушные оловянные солдатики — такие же как он. Как с ними можно будет жить на одной планете? А вот поди ж ты… Жили же со Сталиным — и ничего… А он-то кровопийца был почище этого…
В горы хочу… Уйти, зарыться в снег… Прижаться к холодным и пустым скалам… Послушать как воет ветер, посмотреть как внизу кружат орлы и вороны… А еще ниже маленькие как муравьи люди в маленьких домиках живут какую-то свою мелкую жизнь. Но ты к этому не имеешь никакого отношения. Ты вместе со скалами, а не с людьми. Так спокойнее. Я не хочу иметь ко всему этого никакого отношения. Я не хочу этого ничего знать. Я хочу быть птицей или деревом. Или индейцем в Амазонии.
А вот поди ж ты… Все я знаю, и никуда от этого не убегу. Теперь уже никогда. Моя память меня настигнет везде. Вот же как неправильно все сложилось: убивали детей одни, а их трупы стоят перед глазами у меня. Хочу ли я от этого избавиться? Пожалуй, нет. Это неприятно. Но пусть остается. Я хочу с этим жить. Так будет правильно.
Слава Украине! 🇺🇦
Альфред Кох
Альфред Кох:
Прошли четыре года войны. Я сегодня не буду писать ни про положение на фронте, ни про бомбежки городов. Я не буду умничать насчет политики или делать какие-то прогнозы. Тем более, что с прогнозами у меня всегда большие проблемы.
Я просто скажу про то, что я каждый день, все эти четыре года вспоминаю и не могу от этого отделаться. Я вспоминаю гибель детей. Детей, которые вообще не понимают, что происходит и почему они умирают. А все дело в стареньком дяденьке в Москве, который пришел к выводу, что те угрозы, которые ему кажутся реальными, настолько серьезны, что для избавления от них, можно и вполне допустимо убивать детей. Много детей.
У него был выбор: выпить галоперидолу или убить детей. И он без колебаний выбрал убийство детей. Когда он убивает детей — ему как-то спокойнее. Галоперидол — все таки какая-то химия, есть в этом что-то неестественное… А убийство детей так органично для него, так экологично… В этом нет никакого насилия над его психикой. Это полностью соответствует его представлениям о добре и зле…
Вот бомба падает в Харькове и в то же мгновение тринадцатилетний мальчик лежит со смертельной раной… Его обезумевший отец хватает его за руку и держит его ладонь до тех пор пока она медленно остывает в его руке… Приехавшие санитары не торопят отца. Ждут. Вот уже и вечер настал, а он все сидит не в силах выпустить руку своего сыночка…
А в этом время в Москве старенький дяденька удовлетворенно кивает головой: хорошо поработали военные, пусть это будет уроком всем моим врагам. Пусть знают, как меня обижать и не уважать то, что я говорю. В следующий раз будут знать как от меня отмахиваться. Что я им мальчик что ли?
Или в Мариуполе люди вместе с детьми спрятались в драмтеатре и написали на площади перед ним: ДЕТИ. Какие дети? Врут, конечно! Там никакие не дети, а нацисты, бандеровцы, словом — враги! Бомбите без колебаний… И полетели бомбы… И погибли дети… Сколько? Никто уже не узнает: дяденька дал команду, его военные привезли передвижные крематории и все трупы аккуратно сожгли. Теперь ничего уже не докажешь…
Или трехмесячная девочка в Одессе… Или мать с двумя детьми накрыло в Галиции… Остался один отец… И так до бесконечности… Я вот иногда думаю: что в голове у этих военных? Они видят: дети, но им дают команду — и они их убивают. То есть они всерьез думают, что на них нет греха, а грех на том, кто приказал? Или они не бояться греха? Или они не знают, что такое грех? Или они себе все прощают? И как потом? Ночью мертвые дети не приходят? Или это все литературщина?
Плохие у меня мысли про российских военных. Никакие они не христиане. Чтобы им не обещал их гэбэшный поп Кириллка, но Заповеди он отменить не может… Все они прокляты и нет им никакого оправдания.
Путано я написал. Плохо. Не про это надо писать. Надо как-то шире смотреть и про справедливую борьбу Украины обязательно. Но у меня только убитые дети на уме. Ничего больше в голову сегодня не лезет. У меня у самого трое детей. Взрослые уже, но все равно… Страшно это. Дяденька без галоперидолу вдруг что-то решит — и полетели ракеты…
Беспокойный дяденька. С явными признаками мании преследования и мании величия. Любой психиатр скажет, что тут галоперидол все поставил бы на место. Но вместо этого болезнь лечится войной в Украине… Которой сегодня уже четыре года… Однако, не похоже, чтобы это средство помогало: дяденьке, по-моему, все хуже и хуже…
И это я все плохо и как-то ненужно написал… Неправильно сейчас зубоскалить. Дяденька-то — великий грешник. Страшный. Просто сгнившая, смердящая выгребная яма у него вместо души. И все его послушные оловянные солдатики — такие же как он. Как с ними можно будет жить на одной планете? А вот поди ж ты… Жили же со Сталиным — и ничего… А он-то кровопийца был почище этого…
В горы хочу… Уйти, зарыться в снег… Прижаться к холодным и пустым скалам… Послушать как воет ветер, посмотреть как внизу кружат орлы и вороны… А еще ниже маленькие как муравьи люди в маленьких домиках живут какую-то свою мелкую жизнь. Но ты к этому не имеешь никакого отношения. Ты вместе со скалами, а не с людьми. Так спокойнее. Я не хочу иметь ко всему этого никакого отношения. Я не хочу этого ничего знать. Я хочу быть птицей или деревом. Или индейцем в Амазонии.
А вот поди ж ты… Все я знаю, и никуда от этого не убегу. Теперь уже никогда. Моя память меня настигнет везде. Вот же как неправильно все сложилось: убивали детей одни, а их трупы стоят перед глазами у меня. Хочу ли я от этого избавиться? Пожалуй, нет. Это неприятно. Но пусть остается. Я хочу с этим жить. Так будет правильно.
Слава Украине! 🇺🇦