Непредвзятая история «Миллиона алых роз»

2070

Я думаю сейчас о песне «Миллион алых роз», конечно. Когда мне было лет 7 или 8 и я ходил в начальную школу, эту песню знали все. Весь народ подпевал, как будто это и был настоящий советский гимн. Сейчас я думаю, что эта песня про цветы идеально выражала всеобщую тягу позднесоветских людей к той декоративной форме прекрасного, которая точнее всего соответствует понятию «мелкобуржуазного вкуса».
Несколько меньшее количество людей знало, что текст песни написал именно Вознесенский. Не то чтобы это скрывалось, наоборот, это было напечатано на конвертах пластинок и в газетных откликах, но просто это волновало уже заметно меньшую аудиторию. Какая разница, кто её там написал? Вознесенский был легендарный шестидесятник, кумир интеллигенции, видел себя новым Маяковским, ходил в «водолазке», а не в рубашке-галстуке, сочинял про «антимиры» и сравнивал в своих стихах ядерные боеголовки с возбужденной женской грудью, успел побывать в опале и вернуться из неё, дружил с Пугачевой, а впереди у него была ленкомовская «Юнона и Авось».
Ещё меньшее число людей знало, что вообще это (почти) реальная история про Пиросмани. Это было уже совсем мало кому интересно. В начале века, ещё до революции, Пиросмани жил в Тифлисе, у него была своя молочная лавка и он рисовал вывески для магазинов и мастерских своих знакомых, пробовал и картины, на которых люди становились такими похожими одновременно на ангелов и кукол. Однажды в Тифлис приехала с гастролями певица из Парижа. Пиросмани, очарованный, купил букет и пошел к ней в гостиницу. Там уже было букетов и корзин с цветами, как в ботаническом саду. В тот же вечер Пиросмани продал свою молочную лавку и на все эти деньги купил цветов. Он распорядился выстелить цветами весь коридор, лестницу и тротуар у входа в отель, где остановилась певица. Узнав об этом, друзья в восторге подхватили его на руки и понесли от одного кабака к другому, всем рассказывая о силе любви и поэзии совершенного жеста. Везде им наливали и пели вместе с ними песни. В середине ночи Пиросмани принесли записку, в которой певица звала его к себе. В победном восторге вся компания потребовала наполнить им ещё один рог вином и праздник продолжился. Тосты и поздравления победителя делались всё длиннее, а песни всё слаще. Естественно, Пиросмани так никуда и не ушел с этого перманентного пира и под утро уснул вместе с друзьями на ковре, постеленном им духанщиками в саду под деревьями, а после полудня, когда все кое как проснулись, певица уже уехала гастролировать дальше. Праздник продолжился, теперь все поздравляли Пиросмани с победой и рассказывали друг другу, что он провел со своей мечтой страстную ночь любви. Он не долго сопротивлялся и тоже принял эту версию. Так Пиросмани окончательно понял, что такое искусство, стал нищим, но настоящим художником и живой тифлисской легендой.
Ещё меньшее, смехотворно малое число людей могло знать, что эту тифлисскую историю Вознесенский узнал от Шкловского. Собственно, она была давно забыта, стерта революциями и войнами и осталась в таком виде и на бумаге только в дневниках Шкловского, опубликованных ещё в 1931 и тоже уже подзабытых, но Шкловский давал их читать молодому поэту Вознесенскому ещё в 1960-ых, чтобы протянуть провод связи дальше, в будущее. Он и благословил его на роль «нового Маяковского», собственно. Однако упоминать Шкловского как источник вдохновения столь популярной песни даже в 80-ых было не то чтобы запрещено, но не совсем желательно, всё-таки Шкловский был в революцию эсером, потом его хвалил Троцкий и вообще он формалист. Поэтому осторожный Вознесенский (по совету всё того же Шкловского т.е. честно) ссылался на Паустовского, в опубликованных воспоминаниях которого (1960) эта история о Пиросмани пересказывалась, правда в другой, сильно искаженной версии. И вот это уже являлось почти эзотерической информацией для узкого круга посвященных.
Так вот, я думаю, что советское общество, в котором я жил в детстве, можно наглядно изобразить в виде таких вот концентрических кругов искушенности контекстом: Пугачева – Вознесенский – Пиросмани – как бы Паустовский/На самом деле Шкловский.