Насильственная мобилизация
19 июня, 2026 11:51 дп
Мэйдэй
Алексей Арестович:
Не успели вчера отметить разрушение общественного договора в России, как сегодня — новости из Пензы:
— военкоматы и полиция начали насильно хватать мужикофф.
Все чин по чину — черный бусик, людодовы, паническо-утешительные слухи «Разнарядка всего на 700 человек».
Ну, с почином, что ли.)
Насильственная мобилизация, буде будет развернута в промышленных масштабах, означает формальное признание властей в том, разделение российского общества на воюющее и потребляющее, закончено.
Теперь война — не абстрактная политика, а факт личной биографии каждого российского мужика и каждой российской семьи.
Когда появляется вероятность личного участия — через риск мобилизации, прилет на голову либо экономические последствия, общество начинает переходить из режима зрителя в режим участника.
А участники мыслят иначе.
Они начинают задавать вопросы не о символах и лозунгах, а о цене, сроках, целях и вероятности результата.
При этом заранее предсказать, к чему это приведёт, почти невозможно.
Такие процессы могут закончится усилением государства, а могут — ослаблением.
Почти все здесь зависит от способности власти объяснить обществу, зачем нужны новые жертвы, и навязать ему жесткую репрессивно-административную модель — а это отнюдь не просто.
Война-таки выпрыгнула из телевизора на улицы России.
И начала ломать Россию старую, построенную на сытом деполитизированном пофигизме.
Новая модель только нащупывается на ощупь — через облавы в Пензе, пожары на НПЗ и тревожное ожидание в чатах.
Власть пошла на огромный риск:
— она разбудила обывателя.
А разбуженный и напуганный обыватель — это самая неожиданная сила в истории.
Главный российский дефицит теперь — не дефицит солдат или бензина.
А дефицит предсказуемости.
Мэйдэй
Алексей Арестович:
Не успели вчера отметить разрушение общественного договора в России, как сегодня — новости из Пензы:
— военкоматы и полиция начали насильно хватать мужикофф.
Все чин по чину — черный бусик, людодовы, паническо-утешительные слухи «Разнарядка всего на 700 человек».
Ну, с почином, что ли.)
Насильственная мобилизация, буде будет развернута в промышленных масштабах, означает формальное признание властей в том, разделение российского общества на воюющее и потребляющее, закончено.
Теперь война — не абстрактная политика, а факт личной биографии каждого российского мужика и каждой российской семьи.
Когда появляется вероятность личного участия — через риск мобилизации, прилет на голову либо экономические последствия, общество начинает переходить из режима зрителя в режим участника.
А участники мыслят иначе.
Они начинают задавать вопросы не о символах и лозунгах, а о цене, сроках, целях и вероятности результата.
При этом заранее предсказать, к чему это приведёт, почти невозможно.
Такие процессы могут закончится усилением государства, а могут — ослаблением.
Почти все здесь зависит от способности власти объяснить обществу, зачем нужны новые жертвы, и навязать ему жесткую репрессивно-административную модель — а это отнюдь не просто.
Война-таки выпрыгнула из телевизора на улицы России.
И начала ломать Россию старую, построенную на сытом деполитизированном пофигизме.
Новая модель только нащупывается на ощупь — через облавы в Пензе, пожары на НПЗ и тревожное ожидание в чатах.
Власть пошла на огромный риск:
— она разбудила обывателя.
А разбуженный и напуганный обыватель — это самая неожиданная сила в истории.
Главный российский дефицит теперь — не дефицит солдат или бензина.
А дефицит предсказуемости.