hippo-skeptical-about-alpha-brain
СПОР СО СКЕПТИКОМ
А.Янов
глава вторая
Предвижу возражения, даже насмешки. Это что же за идиллическую Россию, спросит скептик, вы нам нарисовали в вводной главе? Пусть даже гипотетически, пусть с президентом Степашиным, вместо Путина, мыслимо ли представить себе Россию 1999-го — после гиперинфляции начала 90-х, после Чеченской войны и «семибанкирщины», после всех прелестей первоначального накопления капитала, после «бандитского Петербурга», наконец, — куль­­­турно расцветающей, рождающей нового Пушкина?
Недаром же заимствовали вы все ваши примеры «культурной сверхдержавы» из баснословного дворянского прошлого, когда ничтожное меньшинство «читало Смита и Бентама», а для мужицкого большинства даже «чтение грамоты числилось, — по словам М.М.Сперанского, — между смертными грехами». А ведь в сегодняшней-то России именно от этого позавчерашнего мужицкого большинства и зависит судьба страны. Неувязка получается у ваших Тренина со Степашиным. Наивно это как-то, мягко говоря.
Забыть что ли они от нас требуют, — добивает меня скептик, — что и по сей день, полтора столетия спустя после отмены крепостного рабства, не умеет это большинство, если верить Виктору Шендеровичу, любить свою родину «не назло миру, без угрюмства, без ходячих желваков и насупленных бровей, без вечно оттопыренного в сторону Вселенной среднего пальца»?
Перечитайте хоть «Степь» Чехова, посоветуют мне, убедитесь, что и в те благословенные времена «культурной сверхдержавы» любило это большинство родину примерно так же, как любит ее сегодня. Одной сценки достаточно. «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва! — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатилась сама глупость».
Прими, однако, пассажир Кирюхины песнопения всерьез и попробуй объяснить ему, что вовсе не «матушка Расия», а кто-то другой «всему свету галава», разве не услышал бы он в ответ ровно то же, что описал Шендерович? Едва ли, вапрочем, даже самый завзятый народолюбец ввязался бы во времена Чехова в спор с Кирюхой. Другое дело сейчас, когда глупость эта не по степи катится, а звучит с миллионов телеэкранов по всей стране, настойчиво убеждая голосующих «Кирюх», что никакая это не глупость, а самая что ни на есть правда. И пусть сегодняшние интеллигенты-Чеховы отплевывываются, кому, по вашему (т.е. по моему), поверит «Кирюха»?
О «ЗОМБОЯЩИКЕ»
Приперли, как говорится, к стенке, что тут возразишь? Все вроде бы верно. Я, правда, телеэкранов этих не слышу, но представление имею. Прилежно читаю обоих замечательных летописцев путинского телевидения, Славу Тарощину из «Новой газеты» и Игоря Яковенко из «Ежа», подробно запечатлевающих для потомства сегодняшнее торжество государственного холуйства. Когда-нибудь после Путина, попомните мое слово, соберут эти летописи и издадут массовым тиражом — и ужаснутся, читая их, те, кто доживет. Точно так же, как ужаснулись мы с вами в 1980-е, знакомясь с государственным холуйством советского телевидения.
Разве не сравнил тогда Андрей Вознесенский Останкинскую башню с гигантским шприцем для всенародных инъекций лжи? Разве не насмешило мир в феврале 1986 года — во время первого телемоста «рядовых граждан на высшем уровне» (Ленинград-Сиэттл) — отчаянное восклицание суровой партийной дамы «У нас секса нет!»? Разве забыли мы выражение: «Наше телевидение врало всегда, даже тогда, когда говорило правду»? СМИП оно ведь тогда официально и называлось — средство массовой информации и пропаганды. Собственно, средством была информация, целью была пропаганда. Разве не был в 1970-е удален с экрана чемпион по популярности КВН («сначала завизируй, потом импровиэируй»?9
Короче, и советское, и путинское телевидение было и есть, по сути, «зомбоящиком», как его сейчас называют. Только в советское время такого термина, сколько я помню, не было. И похоже, неслучайно: Люди не понимали, что их зомбируют. Не было общественного самососознания, одно государственное было. Благодаря телевидению, общество не видело себя отдельно от государства. И власть это понимала, бдительно блюла, так сказать, протокол. Даже КВН с его сомнительными шуточками таил угрозу. Иначе говоря, признавала власть за телевидением особую роль: оно отвечало за формирование — и неприкосновенность! — государственного холуйства. И по сей день, прав скептик, отвечает.
ВОЗРАЖЕНИЯ
И все— таки на аргумент «что вы хотите, какой народ, такое и телевидение» мой покойный — да будет земля ему пухом! — друг телекритик Сережа Муратов, на книгу которого «Эволюция нетерпимости» (М., 2000) я буду здесь опираться, осторожно ответил: «А, может быть, какое телевидение, такой и народ?»
Пока что я все соглашался со скептиком. Сейчас попробую вместе с Муратовым возразить. Разница с советским временем не только ведь в том, что появился термин «зомбоящик»— довольно, знаете ли в сети популярный —и свидетельствующий, что какая-то часть общества, (может быть, те самые 15%, что упрямо не вписываются в запутинские рейтинги, а, может, судя по популярности термина в сети, и больше), которая ПОНИМАЕТ, что телевидение — не более, чем инструмент зомбирования.
И означает это что? Не то ли, что в отличие от СССР, в постсоветской России появилось ОБЩЕСТВО? А это в свою очередь не ставит ли перед нами очень серьезные вопросы: КАК и ПОЧЕМУ появилось оно вдруг в царстве «Кирюх»? И что еще важнее: не может ли при определенных условиях то же телевидение сыграть роль прямо противоположную, роль освободителя общества от государственного холуйства? Именно для того, чтобы ответить на эти вопросы, доказать, что не с потолка взято мое предположение, что та, другая освободительная роль телевидения уже на нашей памяти СУЩЕСТВОВАЛА, и употребляю я в нашем споре этот гипотетический подход, включая «президента Степашина».
С вашего позволения я сначала кратко сформулирую свои ответы на эти в известном смысле риторические вопросы, а потом попытаюсь их обосновать.
1. Мы знаем, что возникло общество, не отождествляющее себя с государством (не в дворянской России, заметьте, возникло, а в самой что на есть современной), во второй половине 1980-х. Вот стоило власти ослабить контроль над телевидением — и оно появилось.
2. Знаем мы также, что немедленно откуда-то, как из под земли, зазвучали вдруг новые, свежие, откровенные голоса, что словно бы похороненная заживо интеллигенция начала на глазах воскресать, и десятки и сотни неизвестно откуда взявшихся честных и самоотверженных телевизионщиков-документалистов тотчас принялись отслеживать этот процесс возрождения общества.
3. Знаем мы, наконец, что едва тот же самый телевизор заговорил другим языком, Россия, все еще формально советская, на протяжении нескольких лет превратилась вдруг в другую страну — из царства «Кирюх» в отечество граждан. Новая телевизионная журналистика оказалась акушером, если хотите, ОБШЕСТВЕННОГО САМОСОЗНАНИЯ.
4. Благодаря ей страна открылась миру. И мир, давно, со времени послевоенного возрождения Германии, не видевший ничего подобного, ответил десятками корреспондентских пунктов, открывшихся по всей стране. Ничего не было тогда престижнее для зарубежных журналистов, нежели работа в России. Для них это было все равно, что прикоснуться к чуду: страна, загнивавшая на протяжении десятилетий за железным занавесом, оказалась — ЖИВОЙ!
5. Конечно, к самому этому чуду власть никаким образом причастна не была. Просто такая это страна — Россия, наполовину европейская. Но то, что власть этого не испугалась, разрешила, не попыталась под предлогом «споров хозяйствующих субъектов» (как станет она делать при Путине), подавить процесс преобразования телевидения, заслуга бесспорно ее, новой перестроечной власти.
6. И этот неожиданный союз власти и преобразованного телевидения изменил страну до неузнаваемости. Можно ли представить себе, что при президенте Степашине, при возобновленной, то есть, перестроечной власти, поставившей во главу угла культурное возрождение России, союз этот не повторился бы в начале XXI века?
7. Да, революция 1991-го, как всякая революция, перевернула страну, и с ней телевидение, вверх дном. Да, за освобождение страны от империи, заплатила она чередой разорительных гиперинфляций, малиновыми пиджаками разгулявшейся шпаны и олигархическим произволом. Но вновь обретенное в 1980-е общественное самосознание она, спасибо Ельцину, сохранила. И десятилетие спустя все более или менее улеглось.
И если даже бывшие олигархи, Ходорковский мне свидетель, создавали уже кампании прозрачные, отвечающие самым высшим стандартам мирового хозяйствования, могло ли не возродится — под покровительством президента Степашина — и телевидение? Могло ли оно не вернуться к собственным стандартам, однажды, в 1980-е, уже преобразовавшим страну?
8. В конце концов стояла уже тогда Россия на пороге окончательной дебрежневизации, т.е. полного отказа от рентной зависимости, на пороге того, что Чаадаев два столетия назад назвал «слиянием с Европой». Если сумела она совершить чудо, освободившись живой от мертвящего советского ига, затянувшегося на ТРИ ПОКОЛЕНИЯ, могла ли Россия не освободиться и от наследия одного бурного, беспорядочного, коррумпированного, но свободного ельцинского десятилетия?
9. Возможно могла бы, не разверни ее Путин к еще более коррумпированной «гибридной диктатуре», основанной на все той же брежневской нефтяной ренте? Не нужны были ему, оказалось, ни прозрачные компании в промышленности (посадив Ходорковкого, он сигнализировал бизнесу, что, начинает новый передел собственности в пользу своих, силовых олигархов). Разрушив лучшие журналистские коллективы в медиаимперии Гусинского, он дал понять, что независимая журналистика, в первую очередь телевизионная, для этого нового передела опасна и должна умереть.
10. Но ведь ничего этого, повторяю, не было бы при президенте Степашине. И уже по этой причине шанс стать нормальной европейской страной, как Германия, тоже воскресшая от смертельного сна, у России в начале XXI века, БЫЛ.
Если так, то, согласитесь теперь уже скептику придется доказывать, что такого шанса у нее не было. А это, имея в виду опыт 1980-х, будет, боюсь, не просто.
Вот и все мои ответы. Я не забыл, однако, что основаны они целиком на опыте союза между властью и телевидением в 80-е, во времена горбачевской гласности. А я этот союз пока что лишь декларировал, не доказал. Другими словами, ответы свои не обосновал. Пришло время исполнить обещание. Конечно, я не вправе надеяться только на свою память. Тут нужны наблюдения профессионала, документировавшего этот союз. Никого лучше для этой роли, чем Сергей Муратов, о котором я уже упоминал, я не знаю. Потому и приглашаю скептиков последовать за мной
В ВОТЧИНУ СЕРГЕЯ МУРАТОВА
Началось все, как и в Германии, с того, что дети не захотели жить, как жили их родители. Все и было поначалу, если хотите,восстанием детей. Уже через месяц после телемоста Лениград-Сиэттл, когда словно выдохнула страна «Господи, да они такие же люди, как мы», началась «Лестница» (программа называлась «12-й этаж»). Нашли телевизионщики группу подростков, обживших лестницу черного хода одного из столичных домов культуры, куда с парадного их не пускали. Время было то самое, о котором знаменитый насмешник Жванецкий сказал, что читать стало интереснее, чем жить. Вот и захотели показать, что смотреть еще интереснее, чем читать.
Придумали приглашать на лестницу чиновников. Побеседовать с ребятами.
Они, представьте, приходили. И тут начиналась рубка лозы: «Не уходите от от ответа!», «Резолюции? А что-нибудь, кроме них, умеете?», «Скажите прямо: да или нет!». Никакого уважения к власти. «Лестница, — говорит Муратов, — сразу же стала действующим лицом». Говорили о ней смешно: «Как бы мы ни сердились на лестницу», «Что бы ни говорила об этом лестница», «Пусть извинит меня лестница, но». Эффект был такой же, насколько я могу судить, как от тургеневских «Отцов и детей». Грядут новые Базаровы, «новые люди». Ничего общепризнанного не признают. Авторитеты высмеивают Чины презирают.
Лестнице наследовал еще более громкий документальный фильм Юрия Подниекса «Легко ли быть молодым?», Опять о подростках. И снова о тех, кто духовно порвал с родителями, не хочет жить, как они. Монолог-исповедь одного из героев скажет больше, чем любой комментарий: «Никто так и не понял, что мы надели эти кожанки с заклепками и взяли это громкое слово «металлисты», чтобы показать всем: мы — грязные, ободранные, жуткие, но мы — ваши дети, и вы нас такими сделали. Своим двуличием, своей правильностью на словах и в идеалах. А в жизни…» . Пропасть разверзлась между поколениями — вот о чем был этот фильм, собиравший на массовых открытых демонстрациях целые стадионы.
Не долго было ждать, покуда в эту подростковую эпопею вмешаются взрослые.По разному, конечно, вмешаются. Инспектор Министерства просвещения, допустим, негодовал — на телевидении — «Вы нагнетаете ненужный ажиотаж! Разжигаете страсти! Злоупотребляете гласностью!». А педагог-новатор — тоже на телевидении — одной фразой пробивал эту защитную броню: «Но дети-то правы».
В концертной студии Останкино, неожиданно ставшей заповедником интеллигенции, писателей, художников, ученых, собирались не затем, чтобы слушать концерты, но чтобы говорить — перед камерой — обо всем, что наболело. Но и там на первом плане были защитники детей, педагоги-новаторы, которые годами без толку стучались в двери этого самого Министерства — и вдруг увидели на экранах документальное потверждение своей правоты. Для того ведь и приходили они в этот зал, чтобы артикулировать переживания детей. И спрашивать, спрашивать, что же за общество такое, что гнобит поколение, которое идет ему на смену. И говорили, говорили…
Невольно вспоминается реплика отнюдь не сентиментального Льва Толстого (во время оттепели после смерти Николая I), которую я уже, конечно, где-нибудь цитировал: «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, все писали, читали, говорили, и все россияне, как один человек, находились в неотложном восторге». Ну вот опять он о дворянской России, заворчит заядлый скептик. Но я ведь на самом деле не о.той старой оттепели, я об этой, что происходила на глазах нашего поколения 130 лет спустя. Какое уж там дворянство — в 1986? Вся и разница-то, что во времена постниколаевской оттепели не было телевидения да и о пропасти между поколениями еще не знали, пришлось ждать Тургенева (в нашем случае его роль сыграли «лестница» и рижанин Подниекс).
Удивительно ли, что объем прямого вещания вырос за два года в 30(!) раз? Явилось вдруг «телефонное право» (совсем не в том чиноничьем смысле, к которому мы привыкли) — право зрителя вторгаться прямо в экранное действие. «Свободный микрофон» на улице гарантировал любому прохожему принять участие в общественном разговоре. Более того, телефонные звонки по ходу живой трансляции тотчас обрабатывались компьютором и комментировались тут же на месте социологом в студии. Что там «лестница», не одна лишь аудитория в зале, УЛИЦА становилась действующим лицом передачи. Оказалось, что ей можно доверять, судила она трезво и здраво.
Улица? Трезво и здраво? — вправе усомниться скептик. Вчерашняя страна «Кирюх»? Сегодняшнее «путинское большинство»? Выходит, что при одних условиях та же самая улица вопит «крымнаш», а при других — судит трезво и зраво. Но ведь этого не может быть. Тем не менее это факт. Легко проверимый факт. Многие еще могут помнить, чтоТатьяна и Владимир Максимовы додумались и до телереферендума «Общественное мнение», который продолжался три часа и сопровождался тучей откликов, телефонных и письменных. И все трезвых. И все здравых.»Подобного рода народная публицистика, —комментирует Муратов, — выступала как своего рода форма общественного самосознания». И телевидение, вчера еще протокольное, зажатое, пропагандистское, государственное, стало вдруг главным инструментом его формирования. Союз власти и телевизора работал. Точно так же, как в 1856 году в «дворянской» стране, это была другая Россия. Сегодняшняя, но другая.
Но как это объяснить? Попробуем вот так. Допустим, что арифметическое большинство — это миф. На самом деле есть бесчисленное множество меньшинств — зажиточных и бедных, умных и глупых, добрых и злых, совестливых и бессовестных, людей с чувством собственного достоинства и пустячных, здравомыслящее и непутевое и (подставьте любую дихотомию). Допустим далее,что при успешной комбинации политических сил преобладает меньшинство здравомыслящее , при другой — непутевое. Другое дело, что у разных народов успешные комбинации — разные. Скажем, для американцев с их недоверием к государству комбинация власти и телевидения, обеспечившая торжество здравомылящего меньшинсва в России 80-х, никогда не стаботала бы. У них другие приоритеты («жизнь, свобода, стремление к счастью»), и нет среди них места власти. А в России никогда не работала успешная комбинация без участия либеральной власти. Вот вам и объяснение. Потому и придаю я такое значение гипотетическому президентству Степашина в начале XXI века. В союзе с либеральным телевидением оно могло бы сотворить еще одно русское чудо.
РАСПАД СОЮЗА
Здесь нам придется расстаться с Муратовым. Свою задачу он исполнил, я думаю, на отлично: мы воочию увидели, как рождалось в 1980-е общественное самосознание. (в стране, где, нет нужды напоминать, на протяжении трех поколений доминировало сознание государственное). Увидели мы также решающую роль, которую сыграл в процессе возрождения общественного самосознания союз власти и телевидения. Дальше наша задача раздваивается. Главным образом потому, что существовал этот союз недолго, он, как мы увидим, распался 13 января 1991 года (конечно, время от времени в минуты крайней опасности союз частично возобновлялся, но первоначального единодушия и энтузиазма в нем уже не было).
Отныне важно нам выяснить две вещи. Во-первых, при каких условиях удалось бы возродить прежнее единодушие при президенте Степашине в начале XXI века (гипотетически, напоминаю, как все в этом случае). Во-вторых, поскольку условия эти при Путине не только не были созданы, более того, возобновлен советский «эомбоящик», возможно ли будет возродить судьбоносный союз власти и либерального, общественного телевидения после Путина.
То есть, как понимает читатель, после почти полного подавления вновь обретенного общественного самосознания, так славно начавшегося в 1980-е. После, иными словами, того, как модернизация страны была подменена ее архаизаизацией, неожиданным возвращением средневековой племенной идентичности и соответствующими ей внешнеполитическими авантюрами, начиная с «крымнаша» и «Русского мира», продолжая «нашей» Сирией и бог весть чем еще, что может придти в голову архаизаторам России. Короче, рассуждать нам после рассказа о распаде союза 1980-х придется как бы в двух временных измерениях. Но прежде, конечно, о распаде..
Первая трещина появилась в нем с премьерой документального фильма Анатолия Стреляного «Архангельский мужик». Миллионы людей получили возможность стать свидетелями одинокой борьбы с обкомом партии бывшего колхозника, а ныне независимого крестьянина Николая Сивкова, пожелавшего стать первым советским фермером. Увы, тут нашла коса на камень. Партийный аппарат, и без того с ужасом смотревший на то, что происходило, провел красную черту именно здесь.Повторный показ фильма был запрещен. Вот и выяснилось, что тогдашняя власть имеет предел. И это стало предвестьем многих будущих отступлений перестроечной власти (см.,например, главу «Последний бой Горбачева» в третьей книге).
Потом была еще, конечно, прямая трансляция знаменитого Первого съезда народных депутатов в мае 1989 года, когда момент всеобщего торжества был отравлен в глазах молодых ведуших телевидения (Татьяны Митковой, Алекандра Гурнова, Дмитрия Киселева, Юрия Ростова) нотой горечи. То, как обращался Горбачев с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, их героем, единственным человеком в стране, публично протестовавщим против вторжения а Афганистан, не прощалось. И поведение «агрессивно-послушного большинства» съезда тоже. Трещина углубилась, союз держался на ниточке.
Доконало его, как я уже говорил, 13 января 1991. «Это было трагическое число в истории нашей страны, — признавалась Миткова, — день, когда в Литве пролилась кровь». Десантники штурмовали телебашню в Вильнюсе. Воспринималось как The empire strikes back, по названию американской телесерии. Власти больше не доверяли.
Распад союза не пошел на пользу ни власти, ни телевидению. Власть лишилась надежного ключевого союзника, а телевидение, утратившее идейную составляющую и вдобавок устроенное по устаревшей американской модели, унаследованной от советских времен (о чем ниже), пошло в разнос. Еше вчера было оно гордым первооткрывателем живой страны, спрятанной от мира мертвящим железным занавесом, десятилетие спустя преобладающая его часть превратилась в криминально-эротическую клоаку, закоснело в коррупции. Достаточно сказать, что обалдели даже американские студенты-практиканты на факультете журналистики МГУ, им никогда не приходилось видеть на телевизионных экранах столько крови и «обнаженки».
СЛУЧАЙ СТЕПАШИНА (ГИПОТЕТИЧЕСКИЙ)
Две главные задачи стоял в 1999 перед новым президентом: Во- первых, модернизация страны, освобождение от рентной зависимости, губившей ее подобно тому, как губит людей зависимость алкогольная. Во- вторых, реформа телевидения. Решение первой задачи было, по сути, подговлено либеральными экономистами под руководством Германа Грефа уже для второго срока Ельцина. Тогда оно было сорвано бешеным натиском реваншистов, приведшим их, казалось, к торжеству, которого они не смогли добиться в 1993, к «красному» правительству Примакова. Только после его банкротства, обезоружившего реваншистов, дорога к модернизации была открыта.
Сложнее было с реформой телевидения. Коренился его органический порок еще в решении Хрущева 1962 года отменить принятую в Европе абонентную плату за телевидение, заменив его надбавкой к розничной цене приемника. Уже пять лет спустя обнаружилось, что надбавка не оправдыввет стремительно растущих расходов. К 1980 они превысили доходы в четыре раза. В США столкнулись с той же проблемой. Сначала там попробовали возместить разницу рекламой, затем — с появлением кабельного телевидиения и сотен каналов, специализировавшихся по интересам и языкам — пришлось-таки обратиться к европейскому опыту: большинство каналов оплачивают абоненты. В СССР, конечно, таких тонкостей не признавали: телевидение просто стало инструментом государственной пропаганды.
После революции 1991 года функция финансирования частного теперь телевидения перешла к рекламе, что стало источником как коррупции, так и криминально-эротического разврата. Отсюда, если Степашин всерьез объявил новую, культурную ориентацию России, следовала необходимость реформирования телевидения. Собственно, Гусинский, создавший свой медиахолдинг с нуля, потому и задолжал Газпрому. что попытался обратиться к спутниковому телевидению. В любом случае в распоряжении новой власти был как европейский, так и новый американский опыт реформирования. Едва ли можно сомневаться, что президент Степашин поддержал бы инициативу Гусинского. И помог бы ему. И искал бы возможности сотрудничества с другими реформистки настроенными частными владельцами. Именно на этом пути и лежала ведь возможность возобновления некогда влиятельного и могущественного, но к 1999 году распавшегося союза власти и телевидения. Возобновления во имя европейского преобразования страны и — кто знает? — очередного, быть может, ее превращения в культурную сверхдержаву.
Но — не судьба. Путина проблема культурного возрождения страны не занимала. Гусинского он напугал тюремным заключением, передав его холдинг тому же Газпрому, что присвоил кампанию Ходорковского. Короче, и европейскому, и американскому опыту переустройства телевидения предпочел он опыт советский: телевидение должно было вновь стать инструментом государственной пропаганды. Вот оно и стало — «зомбоящиком» .
ПОСЛЕ ПУТИНА
Россия снова окажется перед теми же задачами, перед которыми стояла в 1999 году. От ренты будет она зависеть, как и тогда .И «тучные» годы будут сменяться «тощими», как в библейском Египте. И все путинские поиски подмены модернизации «маленькой победоносной войной», будь то на Украине или в Сирии, или где бы то ни было, окончатся, как и брежневские в Афганистане. И никакие усилия «зомбоящика» не смогут больше скрыть, что попытка путинской Россию играть роль нового СССР завершилась оглушительным провалом. Разочарование будет огромным. Таким же практически, как и в 1980-е.
И так же, как тогда, придется новому президенту, чтобы удержаться у руля, искать козла отпущения. Может ли быть сомнение, где он его найдет? В порядке дня окажется тотальная «депутинизация» — эконономики, общества, культуры и, конечно, телевидения. Просто потому, что так всегда было в русской истории, начиная с XVI века, как, надеюсь, мне удалось показать в трилогии «Россия и Европа. 1462-1921». Исключений ведь не было. 1980-е были последним тому подтверждением.
Разница лишь в том, что на этот раз будет уже у России опыт обманувшей ее «гибридной диктатуры». И едва ли найдется много желающих второй раз вступить в одну и ту же реку. Вот тогда и пригодится выход из положения, предложенный в 1999 году Степашиным. И Трениным.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks