Либертарианец на семейном ужине

Май 15, 2019 3:20 пп

MayDay

Игорь Бродский поделился

Павел Селуков:

Моя подруга Ната полюбила уголовника. Его звали Степан, и он был видным таким мужчиной, но в татуировках. В том, что Ната полюбила уголовника, нет ничего необычного. Многие хорошистки путаются с хулиганами, а Ната была отличницей. Плюс – она была социологиней, а социологини (да и вообще гуманитарии) склонны видеть в людях хорошее. Они подают там, где технарь отгрыз бы себе руку. Степан очаровал Нату своей брутальностью и практичным отношением к жизни. Надо сказать, что он был не таким уж уголовником. Просто отсидел шесть лет за какой-то темпераментный разбой, а теперь имел свой ломбард и носил золото. Подозреваю, что Ната его любила, как некоторые биологини любят горилл.

Полгода пронеслись, как в тумане. Горилла, то есть Степан, буквально носил Нату на руках, кормил пирожным, катал в большом черном автомобиле. Ната была счастлива. Однажды они заговорили о совместном проживании. Дело двигалось к свадьбе. На горизонте замаячило знакомство с родителями. Только тут девушка посмотрела на своего парня более-менее трезвыми глазами. Натин папа Андрей Иваныч был отставным милиционером. Мама Клавдия Николаевна преподавала русский и литературу. Они жили в Краснокамске и в жизни дочери особенно не участвовали. Однако их участие в свадьбе предполагалось. Ната ездила к родителям по выходным. Счастье и смятение дочери не ускользнули от мамы. Пришлось «колоться». Тут Нату понесло. С её слов Степан выходил аспирантом филфака, благотворителем и вообще чем-то средним между Львом Толстым и Махатмой Ганди. Естественно, родители настояли на скорейшем знакомстве. Естественно, Ната перепугалась. Степан был грубоват. Да и как спрятать наколки, когда на веках написано: «Не буди – убью»? Не будет же он все время сидеть в солнцезащитных очках? Зимой.

После мучительных раздумий, Ната придумала план. Привести на знакомство с родителями не настоящего Степана, а мужчину, подходящего под её описание, то есть интеллигентного парня нормальной внешности, разбирающегося в литературе. При этом он должен был вести себя наимерзейшим образом, чтобы родители ужаснулись, а Ната рассталась с ним прямо в их присутствии. Таким способом моя подруга хотела приуготовить фон, чтобы, когда она приведет настоящего Степана, он, на контрасте, показался родителям милейшим человеком. Как вы понимаете, исполнить роль лже-Степана выпало мне. Во-первых, в Перми не так уж много людей, застрявших между Львом Толстым и Махатмой Ганди. Во-вторых, будучи потомственным алкоголиком, я часто сижу без работы, а неработающие люди много читают, потому что надо же как-то убивать время. В-третьих, я возглавлял одну религиозную группу в корыстных целях и здорово поднаторел в библии и трескотне (чего не сделаешь ради денег). В-четвертых, я виртуозно вру. Некоторые сравнивают естественность моего вранья с естественностью дыхания. В-пятых, у Наты было не так уж много друзей, которым она могла бы доверить такую важную миссию.

Короче, я согласился. Мне нравится валять дурака, а ради дружбы я вообще готов на многое. Поход к родителям предваряла репетиция. Точнее – полемика.
– Альберт (это я), нам надо придумать, что именно ты будешь говорить.
– Ничего придумывать не надо. Я всё равно не запомню. Мерзость должна идти изнутри, понимаешь?
– Хочешь сказать, в тебе есть мерзость?
– Сколько угодно!
– Например?
– Я грызу ногти, редко моюсь, пью и громко пукаю.
– Это я и так знаю. Что ещё?
– Этого мало?
– Мало. Не будешь же ты пукать при моих родителях?
– Да, это перебор. Хотя…
– Без «хотя». Надо что-то идеологическое…
– В смысле?
– Ну, мой отец любит Путина, ненавидит наркотики, геев и либералов.
– Геем я точно не смогу быть.
– Зато ты сможешь их любить. И не любить Путина. И любить наркотики. И… Я поняла!
– Что ты поняла?
– Ты должен стать либертарианцем!
– Очнись, Ната. Я и есть либертарианец. Не переживай так. Просто положись на меня.
И она на меня положилась. Я потрясающий человек, на самом деле. На меня кто угодно может положиться, и я не подведу.

В субботу мы с Натой приехали в Краснокамск. Краснокамск как Краснокамск. Зелень и наркотики. Родители Наты жили в десятиэтажке, которых тут не так уж много. Камерный город. Зимой напоминает гараж Курта Кобейна. Я вырядился, конечно. Пиджачок набросил. Джинсы состирнул. Побрился. Пуховик почистил. Надушнялся китайской «Армани спорт». Неправдоподобно было бы, если б я бичом оделся. У подъезда Ната взяла меня за руку.

– Альберт, я волнуюсь. Я никогда не обманывала родителей.

– Даже когда девственность потеряла, правду рассказала?

Ната покраснела. Жутко мило у неё это получилось.

– Нет. Но это не считается.

– Пифагор бы с тобой поспорил.

– Почему Пифагор?

– Ну, он вроде как отец логики. Твой Степан в курсе, на какие жертвы ты ради него идёшь?

– Нет. Он и про тебя не знает. Стёпа страшно ревнивый.

– Слушай, я подмерзаю. Пошли уже?

– А ты не хочешь ещё покурить?

– Я только что покурил. Возьми себя в руки, сопливая девчонка!

Я зачем-то обнял Натины щеки ладонями и заглянул ей в глаза.

– Всё нормально будет, принцесса. Я навсегда оттолкну твоих родителей от себя.
Сказал и подумал – как же странно я время провожу. Ну, да чего не сделаешь ради друга.

– Ладно. Пошли.

Ната тряхнула головой и приложила ключ к домофону. На лифте мы поднялись молча. У меня в руках был торт с бантиком. Вдруг я заметил, что тереблю бантик. Я тут же перестал его теребить. Бантики теребят те, кто нервничают. А я не нервничаю. Я никогда не нервничаю. Чего мне нервничать? Мне вообще наплевать.

На площадке нас встретили родители. Андрей Иваныч и Клавдия Николаевна. Ну, или папа и мама. Поздоровались сердечно. Калейдоскоп улыбок. Иваныч, конечно, руку полез жать. Сжал. А я такой – ой, вы мне делаете больно! И чуть торт от потрясения не уронил. Иваныч поморщился. В неженки сразу записал. Неженок никто не любит. Даже сами неженки думают о себе, как о брутальных альфачах. Прошли в квартиру. Советская опрятность. Ламинат. Люстра богатая. Без ковров.

Клавдия Николаевна: Идите мыть руки и за стол.

Помыли. Ната шепнула мне на ухо: «Ой, вы мне делаете больно. Гениально». Я усмехнулся. Наконец, сели за стол. Пока ели, обменивались общими фразами. Когда подали кофе, начался допрос.

Андрей Иваныч: Степан, а ты чем занимаешься? Давно встречаешься с нашей Натальей?
На римскую прямоту я обычно отвечаю галльской двусмысленностью, но тут надо было бить в лоб.

– Я работаю в правозащитной организации. Защищаю права ЛГБТ-сообществ.

Я поймал взгляд Наты. Отвёл глаза.
Андрей Иваныч: Что ещё за сообщество?

– Аббревиатура. Лесбиянки, геи, бисексуалы и трансгендеры.

Андрей Иваныч крякнул и побагровел. По кухне поползла нехорошая тишина. Я снова посмотрел на Нату. Я думал, она на меня не смотрит, а она смотрела.

Клавдия Николаевна: Давайте резать торт!

В этом призыве было столько страсти, будто Клавдия Николаевна – жрица племени майя, а резать предполагалось совсем не торт.

Андрей Иваныч: Режь. Никто тебе не мешает. Степан, и давно ты встречаешься с моей дочерью?

– Полгода. Да ведь, сладкая?

Я уже на всё забил и смотрел только на Нату. Она тоже смотрела на меня. Удивленно так, типа – а мы вообще знакомы? У неё глаза большие-пребольшие. Я раньше как-то не замечал.

Андрей Иваныч: Полгода, значит… Наталья, ты тоже считаешь, что этих ВКПб надо защищать?

– ЛГБТ.

Андрей Иваныч: Не влезай, Стёпа, когда я с дочерью разговариваю!

Такого я не ожидал. И Ната не ожидала. Мы не ожидали, что отец перекинется на неё.

Ната: Я считаю, что надо защищать кого угодно, если на него нападают.

Андрей Иваныч: А кто на них нападает? Кто, а?

Тут я уже не мог не влезть.

– В Чечне недавно напали. А в Чечне ни на кого не нападают без благословления Рамзана Кадырова. Который, кстати, дружит с президентом Путиным. Еще одним нападающим.

Андрей Иваныч: Во как! На власть брешешь, Стёпа? А ху-ху не хо-хо? Подожди… Ты никак из этих? Из либерастов?

– Берите выше, дражайший Андрей Иваныч. Я чистокровный либертарианец!

Разговор становился всё более странным. Я смотрел на Нату, Ната – на меня. Вначале я думал, что это мы так друг друга подбадриваем, а теперь я уже так не думал.
Клавдия Николаевна: Ешьте тортик. Я слышала, Степан, вы в аспирантуре на филфаке?

– Совершенно верно.

Клавдия Николаевна: И что вы сейчас читаете?

– Читаю маркиза де Сада на старофранцузском. Совсем иная глубина в смысле просодии.

Никогда не думал, что изнасилование ребенка можно описать так поэтично.

Натины глаза мерцали. Я будто бы с нею разговаривал, а не с родаками.
Андрей Иваныч: Наталья, и ты вот с этим встречаешься? Вот с этим уродом? Еще в дом его привела?!

Ната ответила. Очень тихо и очень твердо, как бы роняя слова на пол.
– Я люблю этого урода, папа. Разве ты не видишь?

По сценарию мы должны были расстаться. Ну, то есть Ната должна была меня бросить. Однако Ната куда-то отклонилась. Я тоже куда-то отклонился, потому что подошел к ней и поцеловал. Не в губы, а в лоб. Как… Как жену. Сложно это объяснить.

Пользуясь родительским замешательством, мы ускользнули в ванную.

– Ната, ты…

– Да. А ты?

– И я. Будем объяснять родителям, что мы их обманули?

– Нет. Не сегодня. Я хочу уехать.

– Куда?

– К тебе.

– А Степан?

Ната вздохнула.

– Вот так вот…

Мы вышли из ванной и попрощались с родителями. Спустились вниз. Повернули за угол. Прямо на нас шёл Степан. Он был пьян и сильно шатался. Позади него стояла большая черная машина с открытой дверью.

– Ё..ря себя нашла? Петуха башковитого? Резать щас тебя буду, сука!

Мы с Натой взялись за руки и побежали. Нам легко бежалось. Будто мы за один день два кирпича с души столкнули. А Стёпа навернулся. Ну и чёрт с ним. Чёрт с ними со всеми, когда вот так вот, навылет, и ни с того ни с сего.

Июль 2018-го

Loading...