x_3a2bbe4a

К проблеме открытого общества:

Френсис Фукуяма не таков, как его обычно представляют его оппоненты. Пару лет я изучал основные его работы, особенно «Конец истории и последний человек». К Фукуяме трудно придраться, он четко различает гегелевский «идеальный» уровень понятия истории и ее конца, и уровень «реальный», уровень истории событий, который он  прямо не относил к «концу истории». Вот некоторые выводы:

Для объяснения мирового движения к выборной демократии Фукуяма (вслед за Гегелем и Кожевым) считает неизбежным использование так называемой «тимотической логики». Если экономическая история — это история того, как благодаря науке и конкуренции неуклонно росли военная и техническая мощь Европы и мира, а вместе с ней и относительное экономическое их благосостояние, то история тимоса объясняет, почему человечеству при всем при этом понадобилась выборная демократия и почему такая демократия при всех проблемах с ней связанных стала преобладающей политической формой на планете.

Тимос — понятие Платона, введенное им в «Государстве» (глава 4), которое, учитывая всевозможные интерпретации, можно перевести как«страстное (сердечное, неистовое) стремление к признанию и утверждению человеческого достоинства».

Наряду с желанием (вожделением) и разумом, Платон считал тимос (в одном из русских переводов — «яростный дух»[1], что отсылает нас как к деструктивной агрессии, так и к диалектике «бунта» у Камю) базовым человеческим свойством.

[1] Разумная часть (logisticon meros) находится, если доверять комментарию Диогена Лаэртского, в голове, вожделеющая(epithymeticon) — в области пупка и печени, яростная (thymoeides) — в сердце. Удивительную параллель платоновской логике тимоса («яростного духа стражей») мы встречаем в рассуждениях Л. Н. Толстого о «духе войска» в томе 4 «Войны и мира». Толстой использует довольно тонкие аргументы, скорее всего не отдавая себе отчет в том, что, по сути, цитирует «Государство» Платона и развивает идеи гегелевской «Феноменологии духа»: «…военная наука принимает силу войск тождественною с их числительностию. Военная наука говорит, что чем больше войска, тем больше силы. Les gros bataillons ont toujours raison. (Право всегда на стороне больших армий.) Говоря это, военная наука подобна той механике, которая, основываясь на рассмотрении сил только по отношению к их массам, сказала бы, что силы равны или не равны между собою, потому что равны или не равны их массы. Сила (количество движения) есть произведение из массы на скорость. В военном деле сила войска есть также произведение из массы на что-то такое, на какое-то неизвестное х. <…> Х этот есть дух войска, то есть большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасностям всех людей, составляющих войско, совершенно независимо от того, дерутся ли люди под командой гениев или не гениев, в трех или двух линиях, дубинами или ружьями, стреляющими тридцать раз в минуту. Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки».

Для логики Фукуямы важны также два производных понятия от слова тимос:

1. Изотимия — стремление к признанию равным.

2. Мегалотимия — стремление к признанию исключительным.

По сути, тимос — это не что иное, как желание человека быть желанным для других, то есть желание желания.

Логическое движение таково: тимос, или стремление к признанию (желание желания другого), постулируется как свойство, отличающее человека от животного мира. Это свойство противоречиво. Оно приводит к первой войне, в которой человек ставит на карту свою жизнь, идя на бой во имя только признания его исключительным (мегалотимия).

Благодаря этому свойству человек обретает свободу от страха смерти. Тот, кто победил в правойне, рискнув своей жизнью, становится прагосподином, тот, кто сдался ради сохранения жизни, становится прарабом. Прагосподин, став господином, получил удовлетворение своей потребности к сверхпризнанию. Но удовлетворение это не полно, и в этом условие дальнейшего движения истории. Господин принципиально неудовлетворен тем, что он признан как исключительный всего лишь НЕ равным ему (абсолютно) рабом, а раб принципиально неудовлетворен полным отсутствием какого бы то ни было признания. Это приводит к продолжению человеческой войны.

Все войны человека оказываются кровавым, смертельным поиском признания. Иного и не дано, так как на карту сознательно ставится именно жизнь (иначе мы неотличимы от животного). Господин, с его мегалотимией, неосознанно движется в сторону всеобщего признания, но так, чтобы оно в конечном счете было осуществлено людьми, ему подобными, а не рабами, и потому, даже вопреки собственной воле, подтачивает институт рабства, раб же движется в сторону признания себя равным господину. То и другое оказывается или бессознательным, как у господина, или осознанным, как у раба, движением к воплощению изотимии. В конце концов это приводит к ослаблению системы рабства при феодализме, и затем пусть к неполному, но хотя бы принципиальному его уничтожению в момент появления первых государств, опирающихся на всеобщее выборное право, универсальное законодательство (равенство), универсальное чиновничество и универсальное образование (инициатива принадлежит в XVIII в. Голландии, Франции и США).

По убеждению Гегеля, принципиально и окончательно это произошло в 1806–1807 гг., тогда, когда Наполеон получил возможность навязать конституционный строй всей побежденной им Западной Европе. В этой точке тимотическая история (а не история событий) , по схеме Гегеля, в принципе заканчивается, так как с изобретением и утверждением универсального государства, рациональной юридической системы всеобщего равенства перед законом, качественное стремление к признанию раба свободным человеком получает свое удовлетворение, тем самым удовлетворяя и количественное стремление господина ко всеобщему признанию. Это и есть конец истории, понятой, как движение к цели всеобщего формального равенства и свободы, то есть удовлетворенной изотимии.

Кожев на другом историческом витке подтверждает этот диагноз. Все катастрофические отступления и отпадения от демократической системы в ХХ в. он называет «арьергардными боями» исторического мира — мира, в котором идет еще принципиальная изотимическая война, — с постисторическим, в котором изотимические проблемы принципиально (системно) разрешены. Подчеркну, Фукуяма полностью отдает себе отчет в том, что системное разрешение проблем равного признания ни в коем случае не означает достижения всеобщего реального равенства, но только создание структурных условий для возможности его достижения. Особенно это стало понятно в начале XXI века, когда критически возрос разрыв между сверхбогатыми мировыми элитами и плохо обеспеченным большинством. Иными словами, жизнь, как была в этом отношении несовершенной, и опасной, так и остается таковой, но сама схема, идея, гештальт, структура, в сторону которой, как к пределу, устремляются все «бесконечно малые» процедурные формы демократии, улучшены быть не могут. Сам принцип не подлежит улучшению, улучшать можно только способы его осуществления.

В этой системе все так устроено, что самым пристальным образом отслеживаются и исправляются отступления от процедур, обеспечивающих ее функционирование, точки реальных и возможных отклонений. Но сам принцип остается незыблемым, так как именно он обеспечивает движение к равенству, а, следовательно, радикально уменьшает вероятность систематического человеческого унижения. Уменьшает, но ни в коей мере не может уничтожить окончательно, так как ни природа человека, ни система не может претендовать на совершенство. Другими словами, мегалотимические потребности человека, его стремление к признанию себя исключительным не могут быть никогда уничтожены.

Тут возникает проблема, на которой подробно останавливается Фукуяма, привлекая радикальную логику неравенства Ницше. Победа изотимической системы — системы всеобщего юридического и политического равенства возможностей — может рассматриваться не как удовлетворение жажды признания всех, и господ, и рабов (как это виделось, судя по всему, Гегелю и в большой степени Кожеву), а как победу исключительно рабского сознания, которое в результате эволюции и адаптации приняло относительно респектабельную форму благополучного «среднего класса», иными словами, того, что Ницше называл «последним человеком».

И проблема эта связана с изначальной двойственностью мегалотимии. Стремление к признанию себя исключительным приводит в истории как минимум к двум, по видимости, противоречивым результатам (хотя не всегда они представлялись противоречащими друг другу). А именно: к войне и к творчеству. И если первым, как кажется современному «постисторическому», «последнему» человеку (современному буржуа), человечество не только может, но и должно пожертвовать, то как быть со вторым? Не умрет ли благодаря изотимическому контролю над исключительностью и великое творчество, священного «безумия без безумцев», включая науку, искусство, философию[1]?

Не считается ли современное общество равенства машиной по контролю и подавлению сверхвозможностей гениев, чья мегалотимия представляется совершенно естественной, более того, этически оправданной (причем как внутренне, так и внешне), поскольку, по сути, является стремлением к признанию не столько исключительности индивида, сколько тех творческих сил, которые он в себе несет, иногда помимо своей воли? Фукуяма вслед за Ницше считает, что проблемы, связанные с подавлением естественной человеческой мегалотимии, — это реальные внутренние проблемы современных развитых демократий; это противоречие, которое ставит под вопрос как ценность самой демократической системы, так и ее жизнеспособность. Тотальная победа изотимического среднего человека (раба, ставшего «последним человеком») приводит к невозможности существования гениев. И не потому, что гении перестают рождаться, а потому, что при отсутствии подлинной (предельной) востребованности они становятся просто не видны, причем не только при жизни, но и после смерти (в отличие, скажем, от ситуации XIX — первой половины XX в., когда посмертное признание было в высшей степени вероятным).

Не только возможность существования гениев, служителей «безумия без безумцев» подвергается опасности, но и вся противоречивая человеческая мегалотимия как таковая требует своей реализации, но не получает ее в полной мере. Не подтачивает ли это изнутри устойчивость демократической системы, в которой мегалотимия системно и почти бессознательно подавляется и вытесняется? Таким образом, если мегалотимия не будет иметь достаточного пространства для проявления, она может взорвать изнутри постисторические общества, а вместе с ними всю жизнь человечества и вернуть его обратно в начало истории. Однако, в этом гипотетическом негативном сценарии важно то, что указанное «возвращение» не сможет отменить реальность уже состоявшегося «позитивного» конца истории, так как трудно представить себе такую тотальную информационную катастрофу, при которой будут стерты абсолютно все следы системы правовых принципов либеральной демократии. Такова логика конца истории Фукуямы, который хорошо отдает себе отчет во всех катастрофических проблемах постисторического человечества.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks