11953277_419585128234520_6748877155388596957_n

ЛЕНА ПЧЁЛКИНА ПРОДОЛЖАЕТ ДАРИТЬ НАМ ЛИТЕРАТУРУ СВОЕГО ОТЦА
Макс Бременер,

пусть не сошлось с ответом

глава 3 здесь

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Хмелик отделался ушибами – синяками да шишками. Через несколько дней он появился в школе. И все-таки Валерий не мог сказать с облегчением, что опасался худ­шего. Обошлось без увечий, но то, что произошло, было не менее, хотя по-иному, скверно. Хмелик наотрез отка­зывался говорить, как он сверзился с лестницы, кто его толкнул или бил. Он молчал. Он не сробел – Валерий сознавал это, – а просто сообразил: вожатому хулиганов не одолеть. К чему же спрашивать попусту?.. Этот вопрос читался в хмуроватом взгляде Лени.

Получалось – нелепей не придумаешь. Он, Валерий, не может защитить маленького. Не может унять подлецов. От внушения Гайдукова и Котовой Шустикову с Костяшкиным ни тепло, ни холодно. Зато Хмелику от «внуше­ния» Шустикова и Костяшкина пришлось плохо – он не надеется больше, что в школе будет, как надо, по-справед­ливому.

Кто же тогда главнее в школе, кто хозяева: Игорь Гай­дуков, Стасик Станкин, Лена Холина, он сам или теплая компания молодчиков, на все поплевывающих, скверно­словящих по вечерам в переулке – наперебой, напоказ, «тихим» на острастку? Кто задает в школе тон: комитет комсомола и совет дружины или шайка верзил из пере­улка?

Жажда поделиться своими думами и недоумениями с человеком, который зрело и уверенно истолковал бы все и на все дал ответ, одолевала Валерия. Эта жажда усили­лась, когда Игорь вскользь сказал ему, что Котова сове­тует в ближайшее время принять в комсомол Алешу Шу­стикова. Шустикова, который, если б даже и не трогал Лаптева и Хмелика, все равно недостоин был звания ком­сомольца! Чего-то самого главного недоставало в Шустикове. Он мог на сборе в торжественной тишине, после воспоминаний о героических днях прошлого, засвистеть вдруг – и вовсе не из озорства. Ему было просто незна­комо торжественное настроение. Может быть, Валерий и не сумел бы связно сказать об этой черте в характере Шустикова, но одно он знал твердо: тот вступает в комсо­мол ради какой-то своей выгоды и ни для чего больше. Это было неоспоримо. И, однако, оспаривалось… Зачем?

Как Валерию нужен был умный и непременно стар­ший товарищ, как ему хотелось подойти к Ксении Нико­лаевне! Ему казалось, что ее ответ на его вопросы может оказаться поразительно простым и неожиданным, как ре­шение головоломки. И тогда сумятица в его голове заме­нится умным и строгим порядком. Но после тройки, да еще «некрепкой», как говорят в таких случаях в школе, он не считал себя вправе занимать время учительницы разговором «на тему вообще». (Так, по застенчивости шутливо, называли, бывало, ребята в мужской школе от­кровенные беседы с учителями по душам.) Еще решит, чего доброго, Ксения Николаевна, что он пытается загла­дить впечатление от своего неудачного ответа.

В то время как Валерий колебался, подойти или нет к Ксении Николаевне, он узнал, что его разыскивает по школе Наталья Николаевна, студентка-практикантка.

Наталья Николаевна преподавала ботанику в 5-м «Б». Именно после ее урока Хмелика избили. Наталья Нико­лаевна проводила его домой. Она пыталась узнать, с кем Хмелик подрался, но он молчал, а она, внимательно при­сматриваясь к этому так не похожему на задиру маль­чику, догадалась, что драки и не было. Когда перед уро­ком она заходила в биологический кабинет, Хмелик и другие ребята сосредоточенно разглядывали новые по­собия, развешанные по стенам, – цветные изображения васильков, тюльпанов, одуванчиков, окруженные мелки­ми циферками и тоненькими, исходящими, как лучики, стрелочками. Настроение у всех было мирное.

Нет, драки не было – было избиение. В драке не бы­вает одного пострадавшего. И она не обходится без шу­ма. Наталья Николаевна не сомневалась в этом. Хотя Леня ничего не подтверждал, ничего не отрицал, она не повторяла одних и тех же вопросов, а задавала всё новые и наконец сказала, что ей неясно одно: от кого ему доста­лось. Но Хмелик и тут промолчал.

А Наталья Николаевна стала горячо говорить ему, что не должна несправедливость остаться безнаказанной; что ее педагогическая практика в школе заканчивается, но она не может расстаться с 5-м «Б», пока не накажут тех, от кого пострадал Леня. Если она, Наталья Николаевна, не сумеет сейчас восстановить справедливость, то как же через год сюда придет на постоянную работу?.. (Она до­говорилась с директором, что, наверное, кончив институт, будет учительницей у них в школе.)

Произнося слово «справедливость», Наталья Никола­евна чувствовала неловкость: понятно ли пятикласснику это слово, сталкивался ли он уже с ним?

Но на прощание Хмелик ей сказал:

– Если вам нужно будет выбирать, лучше не идите в нашу школу работать…

Это был угрюмый, однако добрый совет. Лишенный простодушия.

Наталья Николаевна любила детей. Ей нравилось до­ходчиво и бодро растолковывать им непонятное, журить, незаметно любуясь их наивностью, жалеть, когда они, нескладно ответив, грустили из-за троек. Ей нравилось испытывать разнообразные и новые чувства. Ребячья жизнь казалась ей большой игрой со множеством забавных правил, к которым надо относиться серьезно, чтоб не ока­заться чужаком в детском мире.

Совет Хмелика ошеломил двадцатилетнюю студентку своей ранней мудростью, на нем не было меты того, хоть и затейливого, но несложного мира, каким представлялось ей детство.

 

В разговоре, который завязался у Валерия с Натальей Николаевной, едва они познакомились (Наталья Никола­евна разыскала его, узнав, что он – вожатый Хмелика), обоим хотелось спрашивать. Но оттого, что собеседница Валерия была напориста, и оттого, что она была почти учительница, Валерий поначалу только отвечал.

– Скажите, много в вашей школе хороших ребят? – начала Наталья Николаевна.

– Порядочно. Вообще говоря, много.

Они шли по бульвару. Выдался теплый вечер, неожи­данный в череде холодных дней поздней осени, и аллеи заполнились гуляющими. Они шествовали парами, а ино­гда шеренгами, держась за руки. Впереди звучал баян.

– Сегодня лето нам дает последнюю гастроль, – не то проговорил, не то пропел какой-то парень за их спиной.

– И в комитете хорошие ребята? – спросила Наталья Николаевна.

– В комитете, безусловно, да, – ответил Валерий.

Было неудобно вести деловой разговор, лавируя меж­ду гуляющими.

– А есть в школе, наверное, и ребята похуже?

– Есть, конечно, похуже. – Валерий не мог смекнуть, куда гнет студентка.

– И что – приносят они вред? – Наталья Николаев­на замедлила шаг, повернула голову к Валерию.

«Приносят, подлецы, да еще какой!» – подумал Ва­лерий, но ответил скупо:

– Бывает, нарушают дисциплину.

– С Хмеликом и Лаптевым, например, «нарушения» были, да? – Тон у Натальи Николаевны был сдержанно-испытующий.

– Я сам про это все время думаю, – просто сказал Ва­лерий.

Он хотел объяснить, что мешает уличить виновников, но Наталья Николаевна продолжала спрашивать. Ее но­вые вопросы, казалось, ничуть не касались судьбы Хмели­ка и Лаптева – она интересовалась, любят ли его това­рищи и он сам читать и какие книги, кто увлекается те­атром, кто бывает на концертах в Консерватории. Валерий, недоумевая, рассказал, что читает книги, какие входят в программу по литературе, и еще некоторые, что Станкин – театрал, а Кавалерчик посещает музыкальный лек­торий и по воскресеньям ходит на утренние концерты.

– Значит, книги любите, театр любите, музыку люби­те? Верно?

– Ага, любим, – ответил он утвердительно и вместе с тем озадаченно.

– А за нашу социалистическую культуру не боре­тесь! – резко сказала Наталья Николаевна.

Фраза эта показалась Валерию слишком громкой, – может быть, потому, что смысл ее был туманен. Культу­ра связывалась в его представлении с парком культуры и отдыха, где летом можно было посидеть на скамеечке в тени, взять напрокат лодку, поиграть в шашки. Некуль­турно было свистеть в два пальца, браниться. Сейчас Ва­лерий попытался определить мысленно, что в парке было для отдыха и что – самой культурой, но не смог и, не­много растерянный, слегка задетый, произнес:

– Почему же не боремся?..

– Вот этого я не знаю, – сказала Наталья Никола­евна.

То, что затем услышал Валерий, было неожиданно, по­тому что повторяло его мысли, а отчасти, правда сбивчи­во, отвечало на них.

– Вы знаете, что школы называют очагами культуры? Понимаете почему?

Он неуверенно кивнул.

– Ну, потому, конечно, что в школе вы овладеваете культурой, то есть познаете науки, литературу.

Действительно, науки и литература – это культура, они проходили.

– И, понимаете, оттого, – продолжала Наталья Ни­колаевна, – что хозяева в школе – те, кто вооружен куль­турой. По-моему, именно по этой причине… Собственно, прежде всего по этой причине школы называют очагами культуры. А по-вашему, так? Права я, по-вашему?

Тема разговора до сих пор не очень-то занимала Ва­лерия, но подкупало его то, что Наталья Николаевна, взрослый человек, почти готовая учительница, делится с ним чем-то, не до конца для самой себя решенным, ищет у него подтверждения своим мыслям. И, благодарный за неподдельный интерес к себе, он ответил живо, как если б тема беседы и впрямь его волновала:

– Это абсолютно точно, Наталья Николаевна!

– Но тогда точно и вот что… Ведь если наоборот… если те, кто вооружен культурой, – не хозяева в школе, школу нельзя считать очагом культуры. Так?

Вот об этом он и думая недавно – правда, немного по-другому.

– Да, – сказал он. – Но как же так?! Я вот стараюсь, как говорится, обмозговать… У нас же очень многие…

Наталья Николаевна перебила его:

– Как – я не знаю. Но, кажется, я догадываюсь, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать: многие комсомоль­цы и пионеры любят литературу, науку, театр. Они пре­зирают шайку хулиганов, которые пытаются властвовать в школе, запугивать в ней всех, кого могут. Я с вами, без­условно, согласна – многие комсомольцы и пионеры их презирают. Но они соседствуют все-таки с темными сила­ми. Они не борются за нашу культуру, а лишь в душе, точно в тиши музея, хранят уважение к ней!

Что-то помешало Валерию подметить во взрослом рас­суждении и маленькую несуразность (студентка согласи­лась со словами, которые сама же приписала ему), и чрез­мерную горячность. Он воспринимал сейчас одно – прав­ду, что говорила Наталья Николаевна. Подробности ускользали, и даже сравнение – «в душе, точно в тиши музея» – лишь считанные секунды было для него дико­винным. Позднее он ощущал уже не оригинальность, а только горечь этого сравнения.

– Как же все-таки так получается? – после паузы снова спросил Валерий.

– Не знаю, – ответила Наталья Николаевна в третий раз.

Несколько минут они шли молча.

– Вот этот переулок – мой, – сказала студентка. – Доведете меня до дому или, может быть…

– Нет, почему… доведу, – немедля отозвался он.

Оглядевшись, Валерий обнаружил, что ему совершен­но незнакомо ни место, где он находится, ни название пе­реулка на ржавой дощечке с полустершейся первой бук­вой и целехоньким твердым знаком на конце. Захвачен­ный беседой, он не следил за дорогой и теперь помнил всего-навсего, что шагает, кажется, уже довольно долго.

Едва Наталья Николаевна и Валерий свернули в пе­реулок, как от угла отделились трое молодцов – один лет четырнадцати, крупный и рослый, и двое поменьше, похлипче. Они последовали за Натальей Николаевной и Валерием, сначала нарочно громко переговариваясь меж­ду собой: «Какая пара», «Вот это пара!», «Жених с не­вестой!», «Любовь до гроба!» Затем парнишка поменьше забежал вперед и, хихикая, спросил:

– Вы скоро женитесь?..

– Чего ты, не видишь – уже! – басовито откликнулся рослый парень, шедший позади.

– Ребята, как не совестно безобразничать! – возму­тилась Наталья Николаевна. – Прекратите сейчас же ба­лаган!

– Жена обиделась! – объявил старший, а двое других старательно захохотали во все горло, семеня по пятам за студенткой и Валерием.

Валерий обернулся, мгновенно схватил хохочущего мальчишку за ворот, приподнял, встряхнул, опустил. Тот побелел от страха. Второй, разом оборвав смех, отпрянул к старшему. Рослый парень подскочил к Валерию:

– Ну-ка, отпусти!

– Я те зубы поскалю! – спокойно и негромко сказал Валерий, не двигаясь с места, и выругался. – Беги отсю­да! Дам в лоб! – Последние слова, произнесенные надле­жаще грубо и отрывисто, действовали безотказно, так как давали понять мальчишкам, что им встретился «свой», да к тому же, видать, «тертый».

Когда мальчишки, невнятно грозя «попомнить», скры­лись, Валерий как ни в чем не бывало вернулся к раз­говору. Но на студентку встреча произвела большее впе­чатление.

– Вы себя с ними очень решительно вели! – сказала она возбужденно. – Просто на редкость ловко их спрова­дили! Я уж не на шутку забоялась…

– Что вы, это ж мелкота, – ответил Валерий небреж­но и скромно, – пустяки…

– Но все-таки их было трое! На редкость ловко вы их спровадили, – повторила она. И, поколебавшись, добави­ла: – Только вот ругались напрасно.

«Услыхала все-таки», – подумал Валерий.

– Таких же добром, уговором не возьмешь, я-то знаю, Наталья Николаевна, – сказал он, оправдываясь. – Начали б мы: «Как вам не стыдно, должны соображать…» – и всякое в таком роде, ни за что они б не отстали.

Наталья Николаевна ничего не возразила, и он, решив, что этот вопрос исчерпан, заговорил о другом:

– Я вот вчера дочитал «Педагогическую поэму». Так там Макаренко на последней странице пишет: может быть, создадут скоро простую, деловую книжку – о коммуни­стическом воспитании. Вы, наверное, помните – как раз кончается этим. А что такое, Наталья Николаевна, ком­мунистическое воспитание?

Студентка усмехнулась, посмотрела на него с пытливым удивлением. И он смутился, гадая, сочла его теперь Наталья Николаевна позорно несведущим или, наоборот, сверх меры глубокомысленным.

– Возможно, у вас времени сейчас нет? – спросил Ва­лерий.

– Что вы… – ответила она рассеянно. – Есть, конечно.

Они остановились на ступеньках, ведших к подъезду высокого кирпичного дома.

– Коммунистическое воспитание – это воспитание, правдой, – отчетливо, но как-то машинально проговорила Наталья Николаевна.

Ее заботило больше всего то, что как педагог она должна была сейчас порицать Валерия, который несколь­ко минут назад при ней выругался, но не делает этого. Она не захотела «не заметить» слов Валерия, обращенных к хулиганам, – это было бы с ее стороны лицемерием. И она укорила его за них. Но его оправдание убедило ее. Новые укоры, казалось ей, были бы так же фальшивы, как вид, будто она «ничего не заметила». Выражений, ко­торые приличествовали бы случаю и в то же время не ре­зали бы уха, попросту не находилось. И вместе с тем было неудобно отпустить Валерия, оставив за ним последнее слово, хоть это слово ее и убедило.

Вот что беспокоило Наталью Николаевну, и прочно усвоенное в институтские годы определение коммунисти­ческого воспитания она привела, не отрываясь от этих сво­их размышлений.

Для Валерия услышанное прозвучало открытием.

Воспитание правдой! А в их школе? Твердят одно: мы всем пример, на нас равняются все! Как часто в их шко­ле кичливо восклицают это!.. А какой же они пример? Взять Хмелика, взять Лаптева… Разве настаивать: мы пример – значит воспитывать правдой?!

Вот она, причина. Скорей бы открыть ее товарищам. Он вспомнил, что его пригласили на завтрашнее заседа­ние комитета комсомола и совета дружины, на котором речь должна идти о подготовке к диспуту «Облик совет­ского школьника». Значит, завтра он и выступит. А чтоб причина неблагополучия в школе, давшаяся в руки, не ускользнула, не испарилась таким же чудом, каким вдруг «поймалась», он все повторял про себя коротенькую завтрашнюю речь, точно теорему. Именно, как теорему, в ко­торой нельзя упустить и малости, – иначе не докажется.

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks