Ко дню рождения Мусоргского

1287

Искусство не самоцель, – а средство беседовать с людьми

Согласитесь, дорогой читатель, трудная задача – назвать ярчайшего классического композитора середины 19 века, эпохи крымского поражения, «Севастопольских рассказов», смерти государя Николая, эпохи больших перемен: «Всякие вести бродят…» (Герцен). Причём композитора-новатора, одновременно органически и глубоко связанного с русской художественной культурой – как исторической, так и стилистически устремлённой в безбрежное будущее. Композитора, идейно сращённого с эстетикой, нравственностью и философией своего времени, – где некрасовская любовь к народу плотно перевита сосредоточенной психологией Достоевского, а творчество передвижников озарено силою правды Салтыкова-Щедрина.

Трудная задача, поскольку в то время, 1850 – 70-е годы, достойных мастеров было предостаточно.

Это и вся знаменитая «русская пятёрка» – «Могучая кучка», и великолепный Рубинштейн со своим первостатейным в недалёком будущем учеником Чайковским. Предвестник балакириевской «Могучей кучки» Даргомыжский и выдающийся композитор, музыкальный критик А. Серов. Молодой Римский-Корсаков, блистательный оперный драматург. Все они – ростки и побеги авторитетного, несгибаемого основания национальной сочинительской школы Михаила Ивановича Глинки – всецело достойны подняться на пьедестал наилучших художников. Воплотивших славянскую идею в мелодию, голос певца, оркестровку.

И лишь появление таких мощных, мощнейших произведений, – народно-исторических драм, – как пушкинский «Борис Годунов» и стрелецкая «Хованщина», да ещё сдобренных голосами О. Петрова, Сариотти, Коммисаржевского, Збруевой, четы Воробьёвых, Платоновой, расставило всё по местам. (Некоторые злорадствующие критики считали, что успех оперы попервости сделали непосредственно крутые, раскрученные имена исполнителей.)

Модест Петрович Мусоргский, в свою очередь, обрёл заслуженную славу новатора-первопроходца в области оперной драмы: полнейшей формы искусства музыки – царицы всех музыкальных форм.

Опера до Мусоргского не знала столь детальной, внутренне многосложной аналитичной разработки исторического сюжета, «широкого представления реальных действующих лиц того или иного момента истории, тщательности в обрисовке событийных перипетий, вкуса к созданию колорита времени» (Р. Ширинян).

Emerson, Lake & Palmer

Знаете, дорогие друзья, начав текст о Мусоргском, я непроизвольно включил на компе, фоном, прославленный цикл фортепианных пьес «Картинки с выставки». Но, как ни странно, рука потянулась не к файлу с исполнением Лондонского симфонического оркестра или Святослава Рихтера, что было бы в данной ситуации вполне естественно.

Кстати, вот он, рихтеровский файл:

…А обратился к синтезаторным зарисовкам «картинок» именитого рокера Эмерсона 1971-го выпуска:

И знаете почему?

У нас, дворовых хулиганистых пацанов советских 1960 – 70-х, знакомство с лучшими образцами мировой музыки, в особенности, конечно, эстрадной, роковой, происходило исключительно из-под полы и по всевозможным радиоголосам. Посему с Мусоргским я познакомился не в классах музыкальной школы, поскольку не ходил в «музыкалку» по причине страшной занятости на задних бойцовых дворах, – а именно по радио. Взахлёб слушая джаз-роковое трио Эмерсона с его электронными «Картинками» – в стилевой импровизации, сработанной под сверхпопулярный тогда Кинг Кримсон: группу-основатель полиритмического прогрессив-рока. (Слушал, втихаря от мамки зализывая разбитые в драках кулаки.)

Когда радио Америки или Европы глушили, переключался на наше советское, где каждый день, ровно в два пополудни, Артемий Троицкий вёл музыкальную получасовку. Куда успевал пропихнуть под прикрытием всевозможных идеологических соусов нереальную на тот момент контрабанду вплоть до Эмерсона с «From the Beginning» и «Pictures at an Exhibition». Пинк Флойд. Гиллана с «Иисусом-суперзвездой…».

Глубинное форте, фортиссимо Мусоргского, его колокольная соборность, сходная церковной службе; рваные, незакруглённые формы – настолько превосходили всё, бывшее до и после, – что просто ломали привычную эстетику восприятия! Заражая и заряжая слушателя невообразимой шекспировской энергией, вплоть до ненависти, перемежающей смех слезами – так, что протуберанцы этой «сверхновой» энергии насквозь пронзили десятилетия, столетия. Глобально изменив не только систему восприятия, но и всю историю мировой музыки. В том числе историю эстрадной, джазовой, «поп» – лёгкой музыки.

Так, благодаря прогрессив-року, в мою жизнь вошёл великий русский композитор Мусоргский. Так, не постучавшись, вошли Уэббер, Earth, Wind & Fire, Джоплин, А. Рыбников, опальный Ободзинский, непревзойдённый Магомаев, Гершвин, К. Грэхем & English National Opera

Подлакировав, как говорилось, услышанное по запрещённому радио чтением прекрасного советского глянца «Музыкальная жизнь». Куда тоже, – чудом, – видимо, ввиду несерьёзности жанровой направленности прорывалась невероятная западная крамола. И обретя в том журнале друга на всю дальнейшую жизнь, – с того момента я и прикипел к Мусоргскому. И не только к нему.

Умирал он стойко, достойно, как солдат, с оружием в руках.

В госпитале, куда друзья привезли М.П. на излечение (1881 г.), на столе лежали книги, в том числе «Об инструментовке» Берлиоза, с которой он не расставался.

Последний из близких людей, кто видел его живым, был Репин, рисовавший тут же, в больничной палате, портрет Мусоргского. …Товарищи прозвали его по-свойски – Мусорянином.

«Ещё одним большим человеком в России меньше! Сегодня, в понедельник, 16-го марта, в пять часов утра, скончался в Николаевском военно-сухопутном госпитале, близ Смольного, от паралича сердца и спинного мозга Модест Петрович Мусоргский», – писал в некрологе газеты «Голос» В. В. Стасов, замечательной души и искренности человек, до конца дней Модеста Петровича остававшийся ему верным помощником, соратником и другом.

По объективным причинам начавший дряхлеть в 40 лет, Мусоргский умер, так до конца и не понятый друзьями-музыкантами. «Подавляющее большинство крупных писателей, журналистов, общественных деятелей не «расслышало» Мусоргского, не разглядело в нём своего союзника и собрата» (М. Сабинина). Не беря во внимание антагонистов, преследовавших его с неистовством, на которое способны только подлая предвзятость, идейная профанация и эстетический догматизм.

Вместе с кончиной автора – «Борис Годунов» незаслуженно снят с репертуара российских театров: опера крайне не нравилась царской фамилии.

 Возрождение

1898 г. Состоялась первая – посмертная – полноценная постановка «Бориса Годунова» в частной мамонтовской опере. Режиссёры: С. И. Мамонтов, М. В. Лентовский. Эскизы декораций: Ап. Васнецов. (Спектакль ставился в Москве и раньше, в Большом театре, но не пошёл у публики на ура. Тенденциозная оценка критики – «кисло».)

Это была феерия!

Критика неистовствовала. Героем дня стал, конечно же, Шаляпин в роли царя Бориса. Опера разом покорила московскую публику: «…Теперь, пожалуй, нужно иметь даже известную смелость, чтобы говорить против Мусоргского», – возвещала пресса, ещё десять, двадцать лет назад не принимавшая «Бориса».

Постановка, надо заметить, всколыхнула интерес публики и наметила новый подъём, оживление оперы как жанра. Давно пошатнувшегося под прессом казёнщины, избалованности привилегиями, ревностным хранением устаревших традиций. Р.-Корсаков сокрушённо констатировал господствующий в опере дух самонадеянности, рутины и утомления.

Образы Бориса, Варлаама, Пимена и в дальнейшем Досифея из Хованщины – принадлежали к числу вершинных, непревзойдённых созданий гениального русского певца Фёдора Шаляпина, в свою очередь достойно материализовавшего гениальную музыку композитора Мусоргского.

Драма «Борис Годунов» поплыла в безбрежное репертуарное плавание по сценическим подмосткам России, мира.

Московский Большой театр (1901). Питерский Мариинский (1904, 1911 – реж.: Мейерхольд). Одесса, Орёл, Воронеж, Тифлис, Баку, Киев (1904). Париж, дягилевские «Русские сезоны» (1908, реж.: А. Санин).

«…Не дал бог дожить В. В. Стасову до торжества «кучкистов» в Париже и особенно и более всего излюбленного им М. П. Мусоргского!» – восторженно откликался И. Е. Репин на концерты, организованные великолепным, блестящим импресарио С. П. Дягилевым, истым популяризатором-пропагандистом русского искусства за рубежом. Далее – Милан, Стокгольм, Лондон, Нью-Йорк, Буэнос-Айрес.

Понадобились десятилетия, чтобы оперы Мусоргского заняли подобающее им место в музыкально-театральной жизни на родине сочинителя. А концерты, публичные и домашние выступления Ф. Шаляпина вообще не обходились без исполнения произведений Мусоргского: «Трепак», «Семинарист», «Блоха» предпочтительно на бис и т. д.

1924 г. Принято решение о восстановлении всего наследия Мусоргского в его подлинном виде и в полном объёме, созданным композитором. И, знаково, первой появилась в свет и на сцене – авторская версия «Годунова»:

«…с этим «Борисом» сколько ночей я не спал и как всё это было трудно – но… льщу себя надеждой, что этой же осенью мы скажем: “Исполнен долг, завещанный нам русской музыкой…” – напишет в 1927 году музыкант-учёный, текстолог П. Ламм, посвятивший себя эпопее воссоздания и реставрации рукописей Мусоргского. Их изучению, комментированию: – Все слухи о том, что Мусоргский не умел инструментовать, сплошной вздор, – продолжает Павел Александрович, – у него можно поучиться, как надо инструментовать оперу. Звучит всё прекрасно – ни на одну минуту голоса не покрываются, а оркестр в то же время переливается всеми цветами радуги – даёт прекрасные звучности… Сколько чудесных минут я переживал».

Позволю себе добавить несколько высказываний:

«Следующее поколение наверняка узнает и услышит в нём куда больше, чем мы». Елена Образцова

«На сегодняшний день, мне кажется, Мусоргский далеко ещё не открыт». Алексей Масленников

«Мусоргский художник, смотревший даже не на десятилетия – на столетия вперёд». Эдисон Денисов

«Театр наш не дорос до Мусоргского». Борис Покровский

«Мне кажется, мы до сего дня представляем Мусоргского если не в ложном, то и не в истинном свете. Его надо изучать и изучать». Евгений Нестеренко

«Мусоргский – величайший и далеко не раскрытый ещё мыслитель, в частности исторической мысли». Дмитрий Сергеевич Лихачёв

В заключение статьи, с разрешения читателей, – моя любимая сцена из «Бориса»: монолог Пимена в исполнении Максима Михайлова.

…Итак, келья в Чудовом монастыре, где в правдивых сказаниях летописца «затаилось» цунами карающих сил – символ неизбежности народного суда и победы народной правды: