Ко дню рождения Фёдора Абрамова

977

Он первый во всеуслышание произнёс приговор русскому пьянству и назвал его национальным бедствием, без экивоков и скатываний в частности, в отдельные неприглядные явления, имеющие место иногда быть… и т.д. Одним из первых начал выступать перед людьми отнюдь не по бумажке, что дорогого стоило во времена непреложных цитат и указаний сверху.

Ф. А. Абрамов первым ткнул пальцем в толпу и воскликнул с высокой трибуны, что барин не приедет и не рассудит, как ждала того некрасовская бабушка Ненила, – и что народ не безгласная скотина! А смена председателя и руководителя колхоза ли, района, области не изменит ход жизни «колод лежачих». Что именно сам человек «многое может». И что нельзя вырубать леса на Севере. Нельзя убивать пашню в Нечерноземье и безостановочно осушать болота. Ни в коем случае нельзя поворачивать реки с севера на юг! …Подвергаясь за неординарную свою смелость нещадной критике и резким оценкам типа «Фёдор Абрамов не критикует наши недостатки, а смакует их». – Неумолимое время безукоризненно поправило этих критиков.

«Что-то моя жизнь стала завёртываться: Япония, Америка, ФРГ…»: к концу 1970-х его книги переводят во всём честном мире, прозу ставят в театрах, рассказы изучают в школе. Он – лауреат Госпремии. Его зовут в органы власти: «…я писатель. И у меня есть своё мнение», – вежливо отказывал он навязчивым партийным секретарям горкомов и обкомов. Категорически не принимая участия в массовых хвалебных либо хулительных истериях. Поскольку были и ошибки… по молодости. (Служил в контрразведке СМЕРШ.)

На праздновании шестидесятилетия, вместо того чтобы славословить и кланяться во имя оправдания доверия и т.п., он резко высказывается о том, что нет большего позора для матери-Руси, чем покупать хлеб за рубежом. Ведь по-настоящему человеческий, писательский подвиг это не только победы и успехи – это честное признание поражения, признание истины невзирая ни на что. Писатель Абрамов доказал данное своим трудом, обозначив огромный – пятидесятилетний(!) – исторический перевал РСФСР, Советской России, СССР – от 20-х к 70-м годам.

Юношески-идеалистический рассказ «Могила на крутояре» о захоронении красных партизан. Цикл народно-философских исповедальных повествований «Трава-мурава»: «мужество надо упражнять, иначе оно ржавеет». Дела российские с подстрочником: «…чтобы спереди была баба, а со спины лошадь». Раскулаченная Василиса Прекрасная из «Деревянных коней». По́ля Открой Глаза, с четырнадцати лет «у пня», старая дева Полина из одноимённого рассказа. Катерина из «Бабилея», прожившая век с телятами, – выглядящая в 50-летний «бабилей» лучше, чем её дочери.

– Что это тебя, Максимовна, так к земле пригнуло?
– Как не пригнёт… У сердца-то моего сколько лежало… Пятеро своих, да сына трое, да дочери четверо.

Из «Травы-муравы»

Всё это женский, количественно огромный, надрывно-некрасовский малый эпос Фёдора Абрамова о терзаниях и преодолении, неимоверной борьбе за детей, семью, дом. О том, что Россию спасли и вытащили-выходили из бед и войн святые бабы, великие русские женщины, страстотерпицы и великомученицы.

Вместе с ними, тягостно выстраданными героинями, и сам Абрамов редко оттаивал в своих текстах, по мнению критики, – слишком дорогой душевной ценой они ему достались, жгучие эти слова и фразы. Даже в сказке, увы, не давая читателю счастливого конца («Жила-была сёмужка»). Стоическим примером для себя считая житие опального протопопа Аввакума, прочитанного на склоне лет. Заключая в неизбывную печаль многочисленных историй высший урок и высшее оправдание Бога, вселенной, разума.

«Родина – это место, где каждый призван совершить то, что ему написано на роду, предназначено от века».

«Главный-то дом человек в душе у себя строит. И тот дом ни в огне не горит, ни в воде не тонет».

Интересна авторская перекличка 70-х гг. прошлого века между, так сказать, прозами Абрамова и ныне здравствующего великолепного молдаванина Иона Друцэ, через год празднующего 90-летний(!) юбилей, дай бог здоровья:

«Вообще-то говоря, чутуряне даже и не строят себе дома, как это водится в других краях, – чутурянин вырывает его из своего существа, приучая свой домик дышать его дыханием, радоваться его радостям, терпеть его мукой терпения, и только одна тайна остаётся недоступной чутурянам: насколько они сами немногословны, настолько болтливыми рождаются построенные их руками дома… Перебивая друг друга, эти домики расскажут массу интересных вещей…» – звучит абрамовский отзвук в романе Иона Пантелеевича «Бремя нашей доброты».

Так же и у самого Абрамова – его дома по-гоголевски рассказывают читателю о своих жителях: дом, обитель – живое существо. Оно печалится, упрекает, радуется, рождается, умирает.

*

Знаете, роман «Дом» я бы вполне, пусть и с натяжкой, сравнил с фильмом «Дом» Олега Погодина (2011) постановкой вопроса о природе человеческого естества, «начале всех моих начал», как говорил Твардовский. (Хотя сюжетных совпадений, естественно, немного.) Но я о другом – о русскости, пресловутом русском мире, русском чуде, русской планете, каковую «бульдозером не своротишь». О непокорности, стоицизме и… безнадёге.

А героя фильма, преступника в исполнении Сергея Гармаша, ничтоже сумняшеся сравнил бы с абрамовским Калиной Дунаевым, красным партизаном, так же не ангелом, зажёгшим внезапной страстью юную душу шестнадцатилетней Евдокии в 1920-м году. И которая прошла за неугомонным непоседой-мужем по всей Руси-матушке, всю Расеюшку, всю Сибирь «наскрозь прошла-проехала»: от Сталинграда – через киргизскую степь – на Магнитку и колымский ГУЛАГ. Не зря Абрамов называет жизнь, бытие Евдокии житием великомученицы.

Критика сравнивала погодинский «Дом» с «Тихим Доном» Шолохова, кумиром и вдохновителем творчества (да и кандидатской диссертации к тому же) Фёдора Абрамова. Я бы сказал, немного не добрав, не доплыв в интерпретации кинематографических смыслов до книги «Дом». В которой, равно и в фильме, гаснет множество жизней. Гаснет природа-естество, люди, прожекты, деяния. Сгорают-рушатся избы, умирает любовь, страсть, родители, учителя. Почиет и сам дом как ощущение, олицетворение души: «…Дома не было. В синем небе торчала какая-то безобразная уродина со свежими белыми торцами на верхней стороне…»

«Хорошо поклониться святыне. Человеку это нужно в любом возрасте, в любом звании. И завидую, безмерно завидую тем, кто может постоять с обнажённой головой у могилы своего любимого учителя… – И далее, утверждает Абрамов, ключевое: – Утрата связей человека с животными, с землёй, с природой может обернуться очень серьёзными последствиями. Потому что земля, животное, общение с ними – это один из главных резервуаров, из которых черпается человечность… исчезнут эти отношения, доброты и… повторяю, неизвестно, чем это кончится. Не отразится ли это вообще на самой природе человеческой и не поведёт ли к каким-то очень серьёзным и непредвиденным изменениям национального характера?» Ф. Абрамов (1920 – 1983)

А ведь он, Фёдор Александрович Абрамов, был оченно и оченно прав, исконно прав, по-толстовски, – добавлю в заключение.

Что-то с нами, – со страной, – произошло и происходит не то и не так… Нежели только лишь чрез грозы неисчислимых несчастий и бед осенит нас свет долгожданной надежды и любви? «…почему мы сами себя топчем, поедом едим? Почему мы сами-то не даём друг другу жить?» – спрашивает окружающих герой нашего повествования.

…Иль преувеличиваю, нет?

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
Где смерть как тень тащилась по пятам,
Такими мы счастливыми бывали,
Такой свободой бурною дышали,
Что внуки позавидовали б нам.

О. Бергольц о русском «чуде»