К 120-летнему юбилею Платонова

Август 28, 2019 8:09 пп

Игорь Фунт

120 лет назад, 28 августа 1899 года родился А.П. Платонов

В приступах бесчеловечной издевательской травли чиновники об него разве что ноги не вытирали.

За дерзновенно-иллюзорную страстную фантастику и содомитский историзм 20-х. За неославянизм, пугачёвщину и щедринский — до антисоциализма — систематический бред и антибюрократизм 30-х в форме сказок, бахтинских реляций‑хронотопов типа коммунизма за поворотом. За карамазовщину, ироничный психологизм и нравственность-безнравственность дураков и умных, сатирическое прикрытие антитоталитаризма… За безнадёжность и мракобесие в реализме — чудовищный гротеск, ирреальность. За эзоповский перевод на свой неповторимый самородный язык антисталинских текстов Ленина поры неизлечимой болезни. Одновременно за опровержение самого Ленина и его универсалий путём доведения их до логического конца: когда трудящиеся думают сами за себя на квартирах. А также за читаемую невооружённым глазом подковырку в авторских вопросах о сущем: «Кто строит социализм, зачем. Что такое социализм и какая в нём, чёрт возьми, радость?»

А после сталинского росчерка: «Подонок!» — на страницах повести «Впрок» — Платонова вовсе наотмашь исключат из литературы. С 1931 г. вплоть до кончины издадут лишь несколько маленьких книжечек-брошюр и повесть «Джан». И по сравнению с время от времени вычёркиваемыми собратьями по перу — Зощенко, Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, Булгаковым, Пильняком, Замятиным и др. — Платонов смотрится совсем уж издательски обиженным. Трагически и надолго забытым. Вынужденно подписывающим многие свои произведения псевдонимом. Переживая постоянные отказы, отказы, отказы в публикациях.

А ведь парадоксальность платоновского дарования состоит в том, что он, потомственный работяга, сызмальства кормилец семьи, сын рыбака, сын Героя труда, был идеальной моделью подлинно пролетарского писателя. Истово верившего в постреволюционное народное счастье и светлое советское будущее. Но его настолько понятийно фальсифицировали и текстуально препарировали, что даже скромного своего местечка в литературе он при жизни не получил.

Встретив революцию энтузиазмом совершеннолетия, сразу нахмурившись и став по-настоящему взрослым, вдохновенно соглашается с непререкаемой теорией коллективизма, разбитой им на микрофарады смыслов. Теорией, начатой московским Сократом анахоретом Н.Фёдоровым. Окрашенной далее в алый цвет большевиком‑тектологом Богдановым-Вернером. Погибшим от социальных опытов над собой. Совместно влившимися потом в ленинский проект сотворения вселенной. Правда, с некоторыми оговорками.

Платонов солидарен и всячески приветствует доктрину преобразования мира посредством организационной науки пролетариата и нарождающейся машинерии. Что ввергало его в неприемлемое и опасное власти увлечение утопическим капитализмом Платона, вплоть до анархизма. Вплоть до бабелевского противоречия, слишком явного, слишком оптимистичного, чтобы пропустить, не заметить: меж королём-императором и блатным королём Беней Криком. Заставляя метаться-маяться и в творчестве, и в бытовых перипетиях — царстве мнимости.

Платя иногда жестокую цену за внутреннюю свободу и любовь, а также за мизе́рную возможность печататься: поддакивая верхам статьями типа «Пушкин — наш товарищ» или настоящей героической прозой: «Бессмертие», «Фро». На самом деле, конечно же, псевдогероической.

Или под неподъёмным общественным прессом подмахивая расстрельную петицию по делу Радека и др. …Следуя принципу — лучше писать под принуждением, чем быть расстрелянным по доносу. Когда участь твою решало не твоё поведение, не степень твоей лояльности, преданности революции, партии, народу — нет, не от того зависели теперь жизнь и свобода, а от той «странной рулетки, от той сумасшедшей лотереи», тираж которой безостановочно, без выходных шёл полтора или два года… — Хотя и от доноса не спасся. И от намеренной, показной сдачи позиций на исходе 30‑х. Как бы держа при этом крестик несогласия за спиной: чур меня! Крестик абсолютной несовместимости себя и подлинно советской, сталинской литературы. Пишущейся лакеями для себе подобных.

Единственно, чему остался верен до конца — писательскому долгу и нерушимой системе мировоззренческих взглядов. Заключённых в собственной выстраданной философии преодоления и постижения нового — новых истин, идей, мыслей. По‑шпенглеровски органично очерченных историософской концепцией. Вместе с тем по‑фаустовски магических, мифологичных. Магнетических.

От приземлённой идеи выращивания большевистской нации — до фантастично-космической, до фанатизма(!), аристотелевской мечты очеловечивания мира. Где революция представляется лишь делом чистого разума-рассудка.

От докладов «О любви», страстной, свободной, — до классификации и основания коммунистической семьи, целомудренной и могучей, производительной и духовно чистой. И тем богатой. В отличие от матёрой пропаганды, — пусть талантливой: — лёгких приземлённых отношений современниками Замятиным, Итиным, Окуневым.

От Любви — к Смерти, как другой губернии. От Смерти — через ненависть и наслаждение и их слияние — к Возрождению и Революции.

Цель существования для Платонова — нравственный закон, запрещающий верить в тлен преисподней. Ощущая каждую смерть, как свою собственную. А верить надобно в Воскрешение отцов и предков как уплату сыновнего долга и очищение от греха. Верить в провиденциальную миссию России — спасителя человечества, не менее. В непреходящую мужицкую, раскольническую скорбь по потерянному раю — осуществлённой утопии. По вольному Беловодью — Вечному‑Граду‑на‑Большой‑Реке, — в котором застопорилось время. А значит, застопорилось само Бытие и сама История, бежавшая в нэповские годы восстановления трудягой-паровозом. Таща за собой на подъём всемирный груз нищеты, отчаяния и «смиренной косности». Где революционные замыслы неотаборитов, сродни средневековым еретикам, делались безусловно тщетными в сравнении со всяким людским беспокойством — подлинным счастьем и настоящим людским горем — Смертью, Голодом, Страданием.

Гнев масс был организован профессионально. Слова (и какие!) найдены правильные, новые: попутническая литература, вредительство — скрытое вредительство; выпад, пересмотр позиций, великий перелом, классовоблизость; прозевать, маска юродства — замаскировался; левацкое болото правого оппортунизма; идти не в ногу, марксист-ортодокс. В ответ на гамбургский счёт Шкловского тут же отыскан московский счёт коммунистических критиканов, — где гениальная по гамбургскому счёту русская классика становилась попросту вредной по счёту московскому.

Плюс ликвидация всех литературных группировок и школ в 32-м. Национализация Истории в 34-м. Экспроприация наоборот Пушкина под дулом пушкиноведов из «железных ворот ГПУ». Плюс, наконец, Конституция 1936 года, аннулирующая всё и вся, что ещё не было аннулировано. Упраздняющая какие-либо этические понятия о счастье вообще. Определяющая единственным течением изо всех возможных — течение литературы и искусства в фарватере правящей партии и иже с ней. Предопределяя владение положительными качествами на страницах журналов исключительно чиновничеством. Предваряя скорое владычество страшного суда: слова Террор.

Loading...