0_1093b4_51398e46_orig

PHIL SUZEMKA:

Игумен ехал поискать кой-какого товару. Балда ехал сам не зная куда. В смысле, на работу. Игумен ехал сзади, Балда впереди. Светофор вообще никуда не ехал. А остальные ехали как дураки. Светофору стало стыдно и он покраснел. Балда остановился. Тут-то в него игумен и влетел.

Хороший игумен, фактурный, в рясе, хоть сейчас на выставку «Осторожно, религия!», если бы была такая автомобильная выставка про то, как игумны об разную Балду на перекрёстках стукаются. На шее — коробка, как раньше у кондуктора в автобусе. На коробке — крест от сглаза. Не придерёшься.

Я выскочил из машины. Бампер у Pajero смят, задняя дверь разбита. Святой отец, закусив бороду, тоже выполз из своего X-Trail’a. Посмотрев друг на друга, мы сообразили, что начало Великого Поста вчера отмечали оба. То есть, ждать ментов с их волшебными флейтами, куда дуют дорожные Моцарты, было себе дороже.

— Отъедем, помолясь, — негромко предложил игумен.

Балда тут же согласился на таинство. Взаимная исповедь состоялась за углом.

— Я спешу, — сообщил игумен. — У меня паства. Плюс братия ждёт.
— И я спешу, — кивнул Балда. — Я сам паства и братия.

— Как решим? — спросил святой отец. — Могу помолиться. Плюс акафист, все дела: после кукулия двенадцать больших икосов и столько же кондаков. Идёт?

— Тут с кондака не решишь, — почесался Балда. — Бампер точно соборовать придётся.

— А как тогда разойдёмся? — спросил игумен. — Чего ты вообще от меня, мирянин, хочешь?

Я задумался.

— Хочу всеблагую дефектацию и сугубый ремонт. Зело.
— А что, и слева и справа помято? — начал всматриваться игумен.
Ошую и одесную, — ткнул пальцем я. — Сам же видишь. Чего ж ты дистанцию не держал?

Тут он мне ответил так, что я до сих пор над этим ответом размышляю:

— Дистанцию-то я как раз держал правильную. Это просто скорость у меня была большая.

И я понял, что у них в семинарии про дистанцию и скорость учат отдельно. И вообще, если в бассейн по одной трубе что-то вливается, то это чудо божье и не факт, что из бассейна другая труба есть.

— Пускай сервис посчитает, я потом сообщу, сколько стоит. Можешь проверить. У тебя, батюшка мой, деньги-то на ремонт найдутся?

— Яко благ, яко наг, — засопел игумен.
— Видимо, наоборот, — подсказал я.
— Можно и наоборот, — согласился игумен и протянул визитку с облаками, куполами и крестами.

— Вот и молодец! — похвалил я. — Будем как европейцы.
— Не будем! — неожиданно отрезал игумен и перекрестился. — На них благости нету. Бесовское у них всё в Европе.

— Не без этого, — кивнул я, вспомнив химер на Нотр-Даме, — хорошо, хоть машины у нас с тобой японские. На европейских противно, на православных далеко не уедешь.

— Не начинай, — попросил игумен.

После этого мы сели в свои помятые самурайские тарантасы и разъехались как два добрых сёгуна.

…Когда-то давно, в девяностых, я работал с одним епископом. Вернее, несколько бандитов и я, как гражданское лицо, работали с одной епархией. Время было лихое, один из моих тогдашних знакомых весь свой стрелковый арсенал освятил на случай осечек, сбитого прицела и других происков нечистого.

Те, против которых были мы, оказались в вере ещё крепче, поэтому свои «мухи» и «стечкины» окропили даже раньше нас. Соответственно, обе стороны старались друг друга до греха лишний раз не доводить и богобоязненно палили в третью сторону.

А епископ, когда менты ему сказали, что негоже привечать закоренелых преступников, ответил с пастырской непосредственностью:

— Мне всё едино, кто ко мне грядёт: младенец ли невинный иль тать кровавый — я каждого обязан к Богу вывести.

Потом посмотрел на главного мента и продолжил:

— Вот ты, полковник, допустим, невинный младенец. Так?

Полковник, немного поразмышляв, быстро догадался, что по роду деятельности он всё-таки ближе к татю, чем к младенцу, и больше к владыке с глупостями не приставал.

Жизнь текла своим чередом, паства привыкала ко всяким «толцыте и да отверзется вам», училась осенять себя крестным знамением так, чтоб это не сильно было похоже на разгон мух, а православный клир тем временем активно осваивал медиа-пространство.

Как-то раз, на одном известном московском подворье, я попросил послушника подцепить мой ноутбук к принтеру.

— Как Марьванна скажет, — тихо ответствовал послушник.

Марьванна в это время на мониторе своего «двести восемьдесят шестого» сосредоточенно пытаясь загнать какого-то Змея в огненную геенну Norton Commander’a.

—  Марьванна, — попросил послушник, — тут вот человеку надо к принтеру нашему подключиться…
— Не дам, — сказала страстная змееловка.
— Не, ну это правда надо. Там документы для отца Елпидифора…
— Не дам! — еще жёстче раздалось из серпентария.
— Не, ну,  Марьванн… — заныл послушник.
— Иван! — в сердцах заорала  Марьванна, бросив своего аспида. — Ну ты как маленький! Помолись да позвони отцу Елпидифору на сотовый, испроси благословения. Благословит он принтер — я подключу!

Змей в это время как конь сожрал все яблоки и куда-то делся с экрана. А мы с Иваном пошли в угол молиться за тогда ещё хрупкую сотовую связь.

Из Синода по самым разным каналам доносились сведения. То про царскую семью, то про то, чтоб евреев к ногтю, то про своих.

Разбирали дело одного епископа. Святой жизни человек. Он у себя в епархии, где была куча сиротских приютов, день и ночь занимался несчастными детишками, носясь туда-сюда по территории с пол-Франции: договаривался с администрациями, приходами, бизнесменами. То деньги доставал, то еду, то кровати какие-то. Спал по 4-5 часов в сутки, не оставляя и других дел. И у каждого из прихожан был номер его мобильного. И каждый прихожанин мог ему позвонить.

Так случилось, что однажды, вернувшись из дальней поездки смертельно усталым, он помолился и только собрался прилечь, как мобильник опять зачирикал.

— Владыко! Это вы? — раздался восторженный голос какой-то бабки.
— Я, — коротко ответил епископ.
— Владыко! Благословите!
— Бог благословит, — перевёл стрелки пастырь. — Ты, матушка, говори живее, что там у тебя. Веришь, руки-ноги отваливаются, спать хочу.

— Владыко! — заорала бабка. — У меня чудо господне! Я тут вот на первом этаже живу. У меня окно открыто было. Так ко мне два ангела залезли с портвейном. Оба светом каким-то исходили. А портвейну мы выпили, свету и прибавилось. Потом они обратно в окно вылезли, а бутылку оставили. Я принюхалась, а она, похоже, мироточить начала. Так, может, вы приедете?

И тут измученный владыка не выдержал:

— Тётка! — заорал он в трубу. — Гони ты этих электриков! И сама мироточить не вздумай! Блин, три часа ночи! Какие, на хрен, ангелы?! Мы ж с тобой советские люди!

Так ведь донесла, старая карга, аж в Москву!  Говорят, влепили ему за небоголепные речи синодального строгача в личное епископское дело.

Там же, в Свято-Даниловом, познакомился я с отцом Варсонофием. Невелик росту и тучен вельми телесами, пронырливым колобком носился Варсонофий из кельи в келью, шушукаясь со всеми встречными и поперечными. Подмышкой у него всегда был облезлый портфель с ручкой, обмотанной синей изолентой.

Пили мы с ним как-то водку на Никиту-Гусятника. Припекало. Варсонофий утирал объёмный лик рукавом рясы и шумно закусывал зелёным луком.

— Там мне лука такого не будет, — заметил он, суя стрелки в соль. — Непотребство всякое будет. Крокодилы в маринаде, жирафы там разные…
— Где это ты жирафами закусывать собрался? — спросил я.
— В Танзании.

Он мотнул портфелем:

— Я, Фил Анатольевич, в Танзанию миссию пробиваю. Если Господь сподобит, к октябрю уеду.
— Тебе и тут жарко, а ты еще в Танзанию хочешь. Сожрёшь несвежего носорога и подохнешь.
— Не подохну! — уверенно сказал Васонофий. — Там, Фил Анатольевич, люди слова Божьего не слышали. Живут, как не знаю… Негры, в общем. Буду им свет нести. Мне тут ребята из нержавейки уже монтируют.
— Прожектор? — поинтересовался я.
— Да какой прожектор! Там всё из нержавейки. Плюс медь. И сам бак и змеевики… Весит немного, а до сотни литров в день выдаёт. Говорю ж, в темноте негры прозябают, никакой цивилизации, а обращать как-то надо. Да и жить на что-то. А так собрал там бананов-ананасов, дрожжи у меня с собой, сахар на месте. Оно варится, ты им читаешь. И, главное, на душе легко, потому что великое дело делаешь.

Он выпил водки и вдруг, как бы сам про себя, негромко и проникновенно произнёс:

— Может, лев меня какой раздерёт…

…Милый-милый Варсонофий! Я не знаю, где он сейчас со своими озябшими неграми. Но, когда я вспоминаю о нём, чудится мне всё одна и та же картинка.

Ночь в Занзибаре. Воют гиены, дробно стучат вдали копыта антилоп, робко таращится из зарослей юный шакал. Громадная луна сеет свой свет сквозь ветви баобаба на вытоптанную поляну.

Полукругом собравшись у костра, на котором кипит, булькает и капает из змеевика в плошку свежая банановка, сидят на циновках негры с гранёными стаканами в руках и слезами благодарности на ресницах.

Под деревом валяется портфель с ручкой, замотанной синей изолентой. А на пне, воздев одну руку горé, а в другой держа закапанную воском Библию, млеет потный Варсонофий и мягким голосом глаголет:

— Слушайте негры мои возлюбленные! Сказано ибо: Бдех и бых яко птица особящаяся на зде!

Потрясённые смыслом фразы, недвижимо застыли негры, а лев, прикорнувший у ног Варсонофия, воспрял от слова Божия и окончательно решил: «Да не буду я его жрать, хорошего такого…»

***

…Это я всё к тому рассказывал, что не такой уж, на самом деле, я Балда и про матерь-церкву мне кое-что известно. Потому и игумна решил держать на поводке: позвонил ему дня через три после столкновения.

Сначала набрал на мобильный. Там не ответили. Заглянул в визитку, раскопал среди куполов ещё два номера.

Попробовал первый. В трубке завизжали и захрюкали. Явно я попал в храм, причем, похоже, телефон стоял у западной стены, где в занимательных сценах из повседневной жизни Ада веселятся проворные черти и корчатся грешники. Ни те, ни другие трубку не взяли.

Позвонил на второй номер. На этот раз попал на клирос, судя по тому, как сладкоголосыми старушечьими голосами прямо в ухо запели ангелы. Минут пять слушал «Изми мя, Боже, вопиет Россия» и «Вертепе, благоукрасися». И хотя Россия «вопияла» как резаная, ангелы тоже трубку не брать не стали.

«Вот же, зараза! — подумал я про игумна. — Прятаться решил!»

Дня два найти его было невозможно, а потом он вдруг позвонил сам. Я к тому времени уже знал, во что обойдётся ремонт и тут же сообщил ему сумму. Игумен придирчиво засопел и неожиданно выдал:

— А, знаешь, есть вариант…
— Какой вариант? — спросил я.
— Ну, такой, в общем… «Евро-протокол» называется. Мне тут один прихожанин присоветовал… Тысяч двадцать страховая заплатит, говорят.
— А ты? — спросил я.
— Ну и я помолюсь, это вообще без вопросов.
— Вот уж фиг! — возмутился я. — Как про Европу, так «на них благости нету», а как деньги платить — так сразу «Евро-протокол» какой-то выдумал! А бесы как же?
— Ну да, — согласился он, — идея немножко бесовская, но, в принципе разумная.
— Святой отец! — сказал я. — Ты признаёшь, что в аварии виноват именно ты? Был грех?

На этот раз в трубке сопели совсем долго, после чего поступило всё-таки твёрдое признание:

— Согрешихом.
— И чё дальше?
— Ну, и прискорбновахом, соответственно.
— А деньги-то кто платить будет?
— Служба у меня, — сказали в трубке. — Вторая седмица пошла. Не могу больше говорить, братия ждёт.

И связь оборвалась. «Уходит» — подумалось мне и, сообразив, что платить за ремонт придётся самостоятельно, я окончательно почувствовал себя Балдой.

Вот же, блин! Надо ж было его на месте за панагию хватать, а не отпускать. Но теперь-то думать об этом было поздно. Ясное дело, что когда Господь начнёт отделять агнцев от козлищ, то игумна за такое гадское его поведение определят к козлищам как миленького.

Я прямо размечтался. Вот, думаю, приберёт нас с ним Господь ко сроку, тогда и посмотрим. К бабке не ходи, что я за свои траты попаду прямо в рай правофланговым агнцем. Может, с одноместным размещением. С раздельным санузлом и серафимом для чистки нимба и вообще для разных услуг. Для начала осмотрюсь, конечно, познакомлюсь там с кем надо, визиты нанесу, Магомаева послушаю.

Схожу, до кучи, к Богородице, скажу ей что-нибудь приятное, типа «Ой, какой у вас поясок, женщина, оказывается, новый и хороший, а то вечно нам всякое старьё показывают!» В общем, придумаю, что-нибудь.

А где-нибудь через месяцок-другой наведаюсь в преисподнюю к игумну. Вот тогда ему и станет понятно, кто был прав, а кто виноват. Кто хороший мирянин, а кто полный мракобес. Специально возьмусь глядеть, как его там по сковородке гоняют. Перегнувшись через перила смотровой площадки, буду кричать шэф-чертям: «Medium! No oil!».

…В сервисе ни про отношения со святым отцом, ни уж, тем более, про мои светлые мечты о нём ничего не знали, так что предложили быстрей оплатить ремонт. Это выглядело как изгнание из Рая. Когда я приехал, они уже закончили сборку и натирали новый бампер каким-то техническим елеем.

И тут опять позвонил пропащий! Поди, увидел вещий сон про нас с ним на том свете.

— Что, — говорю, — стыдно стало? А то я уже намылился стучать в консисторию на такое ваше, батюшка, финансовое хамство.
— Стыдно, — горестно признался игумен.

«Глянь ты! А Бог, получается, и в самом деле есть!», — с удивлением, уже который раз в жизни подумал я.

Всю дорогу у меня так. Только соберу доказательства, что Господь существует, как он тут же через своих представителей что-нибудь такое выкинет, что сидишь и думаешь: «Ну и где тут образ и подобие?! Ведь точно от обезьяны!»

Плюнешь, загорюешь сначала, потом успокоишься, рукой махнёшь: «Буду жить по Дарвину, гори он огнём».

И буквально сразу же наткнёшься на такого придурка, что хоть поленом его по правой щеке лупи, он тебе всё левую подставлять будет. И сделает всё без денег, и рубаху последнюю отдаст, и спать тебя на свою кровать уложит, а сам на полу пристроится. Прям ангел!

Ну и чо, блин?! — Опять, что ли, получается, есть? Не, а вот нельзя так, чтоб я не сомневался постоянно? Все ж нервы вымотали!

Игумен этот опять же. Где его носило?

Встретились мы на заправке.

— Извини, — говорю, — не верил я в тебя, и в Бога не верил. Грех это. Устыдил ты меня. Не думал я, что ты деньги привезёшь. Прости! Лучше надо о людях думать-то.

Игумен меня одобрил:

— Молодец! Без веры нельзя, это я тебе как специалист говорю. Вот деньги. Всё, как договаривались. Только тут пяти тысяч не хватает.

Я аж остолбенел:

— А это почему это?

Он посопел-посопел, да и говорит:

— А я не знал, что банкоматы процент за снятие кэша берут. Так что бери, пока я не передумал. А про Бога ты зря. Господь, Он всё видит, всё знает!
— Слышь, ты, — говорю, — тварь Божья. Если Он у тебя всё знает, чё ж Он тебе про обналичку-то не объяснил?! То у тебя «дистанция — скорость», то у тебя «банкомат — процент»! И всё по отдельности. Это что у тебя такое?!
— Я думаю, это дуализм, — сказал игумен. — В общем, не будь балдой, бери деньги, а то мне опять на службу.

Взял и уехал. А я подумал, не слишком ли часто я стал вопросами веры задаваться? Оно мне надо? Машину же сделали? — сделали! Ездит? — ездит! А пять тысяч, будем считать, это моё вложение в восстановление духовности на Руси. Если в год по тысяче, пять лет можно всех обезьянами считать.

Ну и успокоился.

Вообще-то, вера Христова во мне, конечно, есть. Не может её не быть, потому, что я — хороший человек. Где-то она, эта вера, во мне глубоко сидит, сто процентов! Но вот как мне её оттуда, из себя, вытащить или, наоборот, как к ней туда подобраться — этого я пока не придумал. Да и мешают многие…

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks