10_007

Лена Пчёлкина продолжает дарить нам литературу своего отца.

МАКС БРЕМЕНЕР

После стольких лет…

1

Я рос в большой семье и огромной квартире. Со мной жили дедушка, бабушка, три тетки с тремя мужьями, временами – отец (чаще он обитал у мачехи, в нескольких минутах ходьбы от нас). Иногда и мачеха вместе с отцом переезжала к нам. В квартире было шесть комнат, но бабушка жаловалась, что у нас тесновато: случалось, дедушка спал на диване в своем кабинете, а столовая служила не только столовой; поздно вечером дюжие мужья моих теток отодвигали больший из буфетов от стены, и один из них расставлял за буфетом раскладушку, на которой спал. Бабушка всякий раз наблюдала за этим с печалью. И еще другие чувства отражались на ее лице, сменяя друг друга, но вслух она произносила одно только слово, негромко, для дедушки:

– Тесно…

Он кивал и добавлял:

– Но не обидно!

Я был согласен с ним. Мне было интересно среди множества людей, моих родственников. А бабушке, кажется, становилось порой неуютно по вечерам, когда все возвращались домой. Кроме того, ей было не по нутру, что отец обитает у мачехи, что он расстался с моей матерью.

– По-прежнему обитаешь у Флоры? – спрашивала она отца, заботливо потчуя его ужином, но в глаголе «обитаешь» звучали нотки неодобрения, а имя Флора произносилось так, что оттенялась вдруг поддельная красивость его.

– Что нового в мире искусства? – вступал в разговор дедушка.

Домашние считали, что отец женился на Флоре, игравшей в кино небольшие характерные роли, не потому, что был увлечен ею, а потому лишь, что «стремился в мир искусства». Брат мачехи был режиссер, и вдвоем они, как видно, образовывали этот «мир», в который отец зачем-то стремился.

– Не угораешь там? – тревожно осведомлялась бабушка.

Это относилось не к миру искусства, а к комнате мачехи, где имелась голландская печь, в которой засорялись дымоходы.

– Иногда. Немного, – отвечал отец, думая о чем-то своем.

Бабушка качала головой. Сын, любимый и неразумный, стал мужем некрасивой женщины, неряшливо причесанной, мало того – просто нелепой. (Домашние любили вспоминать ее первый приход к нам: переступив порог столовой, она сделала книксен, споткнулась и вместо «Добрый вечер» сказала бабушке с дедушкой: «Физкультпривет!» Эта смесь гимназической неуклюжести с комсомольской бойкостью изумила бабушку на долгие годы.) Да, сын жил в странном мире, угорал там и признавался в этом с пугающим спокойствием.

– Как быть? – произносила бабушка, ни к кому в отдельности не обращаясь, а на самом деле ожидая решительного слова от дедушки.

И дедушка говорил внятно, твердо:

– Веня, у меня в письменном столе справа, в верхнем ящике, блокнот. В блокноте, на одной из первых страниц, – адрес трубочиста. Пошли ему открытку – телефона у него нет, – и я думаю, он решит ваши проблемы, – дедушка вставал из-за стола, шел к себе.

Вскоре поднимался и отец.

– У каждого своя жизнь, – говорила бабушка, когда мы оставались с ней одни. – У Людмилы – Мирон, у Надежды – Арон, у Серафимы – Юлий, у дедушки – институт и кафедра, у папы – мир искусства и ты, а у меня – мой единственный внучек, главный мой собеседник… – Бабушка гладила меня по голове.

Но я был не главный бабушкин собеседник. Главной была Анюта, старинная подруга. Я никогда не видел ее, но каждую неделю бабушка подолгу говорила с ней по телефону.

– Отведу душу, – говорила она и брала трубку. – Анюта умеет слушать.

Анюта действительно умела слушать: не перебивая, долго, иногда часами.

Каким бы длинным ни был разговор бабушки со старинной подругой, он ничуть не походил на болтовню. Я понимал это и тогда, когда был мал. Теперь мне кажется, что бабушкины монологи напоминали подробные письма, какими обменивались друзья в XVIII веке, когда преодолеть расстояние от одного города до другого можно было лишь на лошадях, а телефона не существовало еще даже в воображении. Бабушка Софья рисовала картины жизни семьи, забывая о времени, потому что это были часы свободного и своенравного творчества.

– Как важно иметь близкого человека! – растроганно замечала она, повесив трубку на рычаг.

– Вы давно дружите? – спрашивал я.

– С девической поры, – отвечала бабушка.

– А потом была какая пора? – интересовался я.

– Пора замужества.

– А за ней?..

– Пора материнства.

– А теперь какая же?

– Что «какая же»?

– Какая теперь пора в твоей жизни?

– Теперь – старость, наверное.

– А когда у нас Анюта была, давно?

– Давно, – отвечала бабушка. – И я у нее была тоже давно. Увы.

– Что значит «увы»?

– «Увы» значит «к сожалению», – отвечала бабушка с сожалением.

– Она живет далеко от нас? – не унимался я.

– Не очень. Сравнительно, пожалуй, близко.

– Но не в Москве?

– В Москве. Даже в центре!

– Почему же она не приходит к нам в гости?! – изумился я.

– Когда-нибудь ты поймешь, что в определенном возрасте все становится не так уж просто, – неопределенно отвечала бабушка.

– А пока что я этого решительно не понимаю! – выпалил я, и бабушку позабавил взрослый оборот речи, употребленный мной, а также мой твердый тон.

– В таком случае, – сказала она с улыбкой, – я сейчас же позвоню Анюте и от своего и твоего имени приглашу… нет, даже потребую ее к нам в гости!.. Могу я на тебя сослаться, мой мальчик?..

– Разумеется, – отвечал я словом, совсем недавно взятым на вооружение.

И – удивительно! – стоило только бабушке потребовать Анюту в гости, как та объявила ей, что будет у нас завтра же вечером. Бабушка Софья была как будто не столько обрадована, сколько ошеломлена.

– Ты понимаешь, что у нас остаются считанные часы на подготовку? – медленно спросила она, кажется, не рассчитывая на то, что я пойму.

– На какую подготовку? – действительно не понял я.

2

Без промедления бабушка принялась за поиски скатерти, которую у нас называли «парадной», потому что ее стелили на стол только к приходу почетных гостей, а также на поиски своего «вечернего» платья, которое она надевала далеко не каждый вечер. Кроме того, необходимо было найти веер, хотя обычно я видел его в руках у бабушки лишь в жаркие летние дни (а сейчас стояла суровая зима), и зачем-то бинокль. Вряд ли бабушка собиралась разглядывать в него старинную подругу – просто она вспомнила о его существовании и не обнаружила на месте…

Все это было мне знакомо: в шкафах и буфетах имелось много полок и ящиков, так что бабушка не всегда помнила, где что лежит, и частенько что-нибудь разыскивала.

– Постоянные искания, как в Художественном театре!.. – с досадой замечал в таких случаях дедушка, хотя к исканиям МХАТа относился благожелательно и дважды был со мной на «Синей птице».

Но сегодня довольно быстро удалось найти то, что запропастилось, а самое трудное, по словам бабушки, было впереди.

– Что? – спросил я ее. – Что самое трудное? Живо создать дружную семью! – ответила она и отправилась к моим теткам.

Крики их как раз доносились из комнаты старшей, Надежды.

– Возьмите на полтона ниже! – сказала бабушка с порога. Она не сомневалась, что дочери ее поймут, так как все они окончили музыкальное училище сестер Гнесиных. – Перестаньте вопить! – добавила она, поскольку шум не стихал.

– Мама, я поражена. По-моему, я вообще не повышала голоса! – зычно отозвалась Серафима, младшая тетка. – Несмотря на то что Надька меня дразнит, как в детстве, просто изводит, по старой привычке!

– Сима, ради меня, не надо грубостей! – почти шепотом взмолилась бабушка. – Не говори «дразнит», скажи «эпатирует»…

– Она меня эпатирует, я устала! – послушно выкрикнула Серафима, не убавляя ярости в голосе.

– Ее повадки просто неприличны! – заметила Людмила, средняя тетка, с брезгливой гримасой, не уточняя, к которой из сестер относится этот упрек. – Она позорит нас всех!

– Люда, прошу тебя, не «позорит», а «шокирует», – поспешно смягчила бабушка. – Ну пожалуйста…

Она взглядом указала на меня, давая понять, что о моем присутствии никоим образом не надо забывать.

Я кашлянул, вспомнив, что именно так деликатные люди о себе напоминают.

– Но кто кого и чем шокирует? – завопила Надежда.

– Надя, – сказала бабушка, – обещай мне, что в таком тоне ты никогда больше…

– Мама, – перебила Надежда, – не обещаю. Это мой темперамент, ты же знаешь.

Надежда любила напоминать о своем темпераменте, как бабушка любила иногда напомнить дочерям, что отдает им всю жизнь.

– Надя, – сказала бабушка мягко, – может быть, нужно иногда себя обуздывать?

Это замечание очень понравилось Людмиле и Серафиме. Если самоотверженность бабушки никем не оспаривалась, то к темпераменту Надежды ее сестры относились с сомнением. Пожалуй, упоминания о нем вызывали у них ревнивое чувство. Ведь как-то само собой разумелось, что он дает право на какие-то преимущества или, по меньшей мере, поблажки. И, может быть, Сима с Людой жалели, что не догадались раньше Надежды заявить о своих темпераментах. Тогда и они могли бы иногда грозно повышать голос…

– Мама права! – горячо поддержала бабушку тетя Люда. – Вот именно: надо сдерживаться! Да! – и, повернувшись к Надежде, продолжала: – Я буквально обалдеваю, когда эта особа ссылается на то…

Тут бабушка перебила ее.

– Не «обалдеваешь», а «бываешь фраппирована». Корректнее!

– Да, бываю… фраппирована, – повторила тетя Люда корректнее, но свирепее, – когда эта…

– Друзья мои, оставим споры! – сказала торжественно бабушка, и мне показалось, что ее слова взяты из какой-то басни Крылова. – Я затеяла… Нет… Иначе говоря, завтра вечером вы будете играть трио!

Тут поднялся такой шум, как будто не у одной тети Нади, а у всех моих теток был темперамент и они ничуть его не обуздывали. Могло показаться, что в один и тот же миг их всех шокировали, фраппировали и эпатировали до глубины души.

Наверное, они возражали против того, чтобы играть трио, но разобрать ничего нельзя было.

– Вот это ндрав. Адское терпение надо с ними иметь… – прошептала бабушка.

Теперь я думаю, что у моих теток были даже не дурные характеры, а просто слишком громкие голоса. Немного охрипнув, они «взяли на полтона ниже», и уже можно было если не понять, то, по крайней мере, догадаться о том, что их взбудоражило и смутило.

Смущало их, во-первых, то, что трио, о котором говорила бабушка, давно распалось. Окончив училище сестер Гнесиных по классу фортепьяно, тетя Сима, по ее выражению, бросила музыку и поступила в Институт инженеров общественного питания. Она считала, что стране инженеры нужнее, чем пианисты. Но по вечерам иногда присаживалась к пианино, стоявшему в столовой, пока не вышла замуж за Юлия. Юлий сразу заявил, что дома ему нужна жена, а не камерные концерты, на которые он будет ходить в Малый зал Консерватории. Вскоре после этого тетя Люда забросила скрипку – она забросила ее в футляре на антресоли, и футляр покрылся там толстым слоем пыли. Скрипка пылилась на антресолях с тех пор, как тетя Люда «поняла, что может жить без музыки». Уже поняв это, она вышла замуж за Мирона, который тоже мог жить без музыки и понял это, по-видимому, намного раньше Людмилы. Он сразу не понравился бабушке Софье, едва она впервые его увидела. Как-то она напрямик спросила будущего зятя, бывают ли в его жизни часы или хотя бы минуты, когда он ощущает неодолимую потребность в музыке.

– На танцах, – ответил Мирон, и не только смысл его слов произвел на бабушку неизгладимое впечатление.

Из всего трио верность музыке сохранила лишь Надежда, которая окончила Московскую консерваторию по классу виолончели, только что поступила в оркестр филармонии и только что вышла замуж. Ее муж Арон питал глубокое уважение к профессии жены. Когда бабушка вполголоса спрашивала старшую дочь, как муж к ней относится, тетя Надя отвечала восторженно:

– Он носит мою виолончель на руках!

Действительно, провожая Надежду в филармонию, Арон нес виолончель, как женщину, на руках, а не под мышкой, как носят этот инструмент оркестранты. При этом он ступал осторожно, словно бы все время помня, что не вправе поскользнуться.

– Ты с ним… он – человек, душевно близкий тебе? – негромко и неловко осведомлялась бабушка.

– Мама, он варит для меня канифоль!! – восклицала тетя Надя так, точно это был ответ на все вопросы сразу, и заданные и не заданные…

Но даже тетя Надя не была готова к тому, чтобы играть завтра вечером вместе с Людмилой и Серафимой.

– Ах, мы уже не ансамбль… – сказала она, когда, перестав говорить вместе, тетки заговорили порознь. – Я знаю, маме больно это слышать, но… чувство ансамбля мы вряд ли обретем когда-нибудь!

Гримаса боли в самом деле промелькнула на лице бабушки – та, что появлялась, когда напоминала о себе стенокардия, которую называли тогда «грудной жабой», или звучала фальшивая нота в игре нашего домашнего трио, давно распавшегося, или слышались в голосе тети Нади модуляции, о которых бабушка говорила, что для ее уха они «нож вострый».

– Опять, Надя, эти твои модуляции, – мягко укорил я.

Хотя я и не знал, что такое модуляции, но улавливал их на слух, тем более что слух мой с недавних пор называли «абсолютным».

– Какова же атмосфера в семье, если почти грудной младенец претендует на контроль над оттенками в моем голосе… голосе замужней женщины?! – воскликнула Надежда.

Бабушка снова поморщилась, и я понял, что дело именно в модуляциях, а не в чем-то ином.

– Семья… – промолвила тетя Сима и вспомнила, что завтра вечером как раз должна быть на лекции о том, как фабрики-кухни заменят со временем домашние кухни и дома совершенно перестанут готовить горячую пищу, раньше чем семьи вообще отомрут.

– Значит, совсем не будет семьи? – тоскливо переспросила бабушка.

Серафима, немножко важничая, ответила, что в процессе развития общества это произойдет, как утверждает наука, повсюду. Она добавила, что отвечала уже на этот вопрос на экзамене и получила «отлично».

– Отлично! – быстро сказала бабушка. – А замуж ты зачем выходила?

На этот вопрос тетя Сима ответила не сразу и, безусловно, не так уверенно, как на экзамене.

– Ну, на время… на какое-то время, – наконец вымолвила она, словно бы ее спросили «на какой срок». – А там видно будет…

– Худо, – чуть помедлив, отчетливо произнесла бабушка, и я, никогда еще не сдававший экзаменов, догадался, что так вот звучат оценки, которых оспорить нельзя.

И тут тетя Люда, бормотавшая задумчиво и невнятно, что снять скрипку с антресолей невозможно без стремянки, а стремянку можно было бы попросить у Волковых, но Волковы как будто уехали всей семьей к родне в Орел, и, значит, до скрипки просто не добраться, – тетя Люда, вяло и скучно препиравшаяся сама с собой, вдруг крикнула сестрам, как бы предлагая им очнуться, отрезветь, вспомнить самое главное:

– Мама отдает нам всю жизнь!

– …всю жизнь!

– …жизнь!

Старшая и младшая тетки тут же отозвались по очереди, как ближнее и дальнее эхо.

Раньше случалось, что бабушка сама возглашала: «И вам отдаю всю жизнь!» – и в голосе ее звучало отчаяние, оттого что приходится это подчеркивать. А дочери повторяли ее слова – хор их был нестроен и недружен, потому что каждая упрекала других в том, что они не ценят материнского самоотвержения.

Сейчас и вскрик Людмилы, и отклик на него означали не спор, а согласие, внезапное и покаянное.

– Люда права, – сказала Надежда кротко. – Если такова мамина воля, конечно же, мы будем играть.

– Моя просьба, – поправила бабушка. – У нас будет завтра Анюта, единственная моя подруга. Она помнит вас совсем маленькими, меня – молодой. В старое время мы встречались домами. Было бы хорошо, если бы она не только меня навестила, а побывала у нас в доме. После стольких лет…

– Надо будет что-нибудь испечь к чаю, – горячо отозвалась Серафима. – А что касается концерта… Может быть, твоя Анюта охотнее проведет вечер в общении с тобой, с папой, с нами…

– …с Мироном, – робко продолжила тетя Люда.

– …с Ароном, – добавила тетя Надя в мажорном тоне.

– Я хотела, чтобы вы сыграли Брамса, Гайдна, если будете в ударе – Шуберта, – мечтательно проговорила бабушка, не задевая Мирона и Арона, но несколько оттесняя их в сторону.

– Кстати, Юлия завтра вечером не будет дома, он дежурит, – сказала тетя Сима, как бы сожалея, что всех должна огорчить.

Бабушка слегка развела руками, без слов примиряясь с этим.

Отношение ее к Юлию и Мирону определялось главным образом тем, что они были равнодушны к музыке. Считалось, что из них двоих хуже Юлий, поскольку он демонстративно равнодушен. Мирон был бы, без сомнения, лучше, если б не его манера говорить.

«Сравнение с Демосфеном и Плевако8 невыгодно для него, конечно, – сказал как-то дедушка, – но, я думаю, правильнее всего и не сравнивать его с ними. К чему эти ненужные травмы?..»

Бабушка и не сравнивала, но все равно бывала часто травмирована. При том предпочтении, которое она всегда отдавала петербуржскому произношению перед московским, петербуржской воспитанности – перед любой иной, ее не мог пленить Мирон, уроженец Мелитополя, странным образом сочетавший в своей речи одесский жаргон с акцентом диковатого кавказского горца.

Что же касается Арона, то отношения с ним были несколько омрачены тем, что еще до женитьбы на тете Наде он, случалось, засиживался у нас вечерами допоздна и даже после двенадцати ударов часов, возвещавших полночь, не откланивался. Может быть, забывал о времени? Нет, удары наших часов были слишком громки, вески и гулки. Часы эти в деревянном футляре, похожем на небольшой готический собор, били, как городские часы на главной площади какой-нибудь старинной европейской столицы. Они не просто отсчитывали время, возвещали о конце дня, но как бы напоминали о ходе Истории…

Бой их не выводил, однако, Арона из неподвижности, и потому бабушка с дедушкой называли его между собой «каменный гость». И после женитьбы на тете Наде бабушка за глаза продолжала называть его так, надеясь, может быть, что он все-таки откланяется когда-нибудь и уйдет.

Недавно Арон прослышал о том, какое у него прозвище, и оно ему не понравилось. Теперь он забывал уже не только откланяться, но и раскланяться

– Шуберт труден, очень труден, – сказала озабоченно тетя Надя. – Я думаю, нам не по силам. А Брамса мы, может быть, заменим Моцартом… Завтра видно будет.

– Не только Шуберт труден! – с горечью, с сердцем сказала бабушка и, словно бы с усилием прервав себя, заговорила с легким удивлением, в тоне воспоминания о давнем: – В юные годы мы с Анютой были очень далеки от суфражисток9 с их дерзкими идеями. Наши мечты были куда скромнее: муж, дети, семейная гармония. Может ли быть, что фантастические планы девиц, над которыми мы посмеивались, были реальны, а мы, и не помышлявшие взлететь над домашним очагом, мечтали о несбыточном?.. – бабушка перевела взгляд с молчащих дочерей на меня.

Я не знал, какие планы были когда-то у суфражисток, не знал, чего хотели они, но видел, что бабушка взволнована, а тетки не пытаются ее утешить. Я дотронулся до руки бабушки и сразу почувствовал, что ей это приятно.

– Ну, маленький, готов ли ты завтра прочесть нашей гостье басни Крылова наизусть и без запинки? – спросила она с улыбкой. – Могу я с уверенностью на тебя рассчитывать?..

– Можешь! – ответил я, не медля ни секунды. – А еще я готов надеть черкесский костюм и в нем прочесть стихотворение Лермонтова «Кавказ».

– Очень хорошая мысль, – благодарно сказала бабушка.

– Твоя, – честно напомнил я.

– В самом деле? – рассеянно переспросила бабушка и повернулась к дочерям: – Ну, давайте закончим. Вы сами выбрали себе мужей, профессии и судьбы. Живете так, как вы этого хотите. Но, может быть, завтра… только завтра вечером все будет так, как мне когда-то мечталось!..

Надежда, Людмила и Серафима мгновенно обступили и совершенно заслонили бабушку, как будто она очутилась внутри хоровода и слегка присела. Каждая из них пыталась обнять ее, а она уклонялась, и в толкотне тетки нечаянно обнимали друг друга… Я догадался, почему бабушка избегает их объятий: ведь они не сказали ни слова о том, может ли она с уверенностью на них рассчитывать.

3

Паркет к вечеру был натерт.

В духовке пекся пирог из самой белой муки, хранившейся «на черный день».

На стол постелили парадную скатерть.

На ручку двери, ведшей в столовую, надели бисерный браслет.

Бабушка облачилась в шелковое платье, сильно шуршащее, а я еще с утра щеголял в черкесском костюме с перевязью, за которую, когда стемнело, заткнул кинжал.

Мы с бабушкой встретили Анюту в прихожей. Бабушка и ее старинная подруга одновременно подставили друг другу щеки для поцелуя и как бы чокнулись этими тугими щеками, а потом обнялись. Затем они пытались разглядеть друг друга при свете одной-единственной лампочки в сорок свечей, хотя рядом, в столовой, горела люстра…

Тут из столовой донеслись звуки скрипки, которую настраивала тетя Люда, и случайный аккорд, взятый сидевшей за пианино тетей Симой. Тетя Надя уже настроила виолончель и смазала канифолью смычок.

– «То флейта слышится, то будто фортепьяно»10, – сказала старинная подруга Анюта весело и чуть-чуть удивленно.

– Вечернее времяпрепровождение девочек, – заметила бабушка совершенно вскользь. – Собираются, по-моему, играть трио. Можем их послушать, а можем посидеть у меня – Боже мой, темы найдутся, а?! Что ты предпочитаешь?

Анюта чуть-чуть поколебалась, а бабушка немножко поволновалась, потому что гостья могла предпочесть беседу с глазу на глаз, и тогда вся подготовка шла насмарку. Однако, помедлив, Анюта сказала:

– Хочу их послушать, а главное, рассмотреть!

И мы вошли в столовую.

Тетя Надя, тетя Люда и тетя Сима встали. Теперь я знаю, что так встают музыканты при появлении дирижера. Здороваясь, тетя Надя и тетя Люда протягивали руки над пюпитрами с нотами. Анюта сказала:

– Боже, вы неузнаваемы! Я догадываюсь, что это Людочка, потому что у нее в руках скрипка. По-видимому, это крошка Симуля, раз она сидит у пианино на той самой вертящейся табуреточке, на которую когда-то не могла взобраться. А это Надя – не понимаю, в чем дело, но ее я почему-то могла бы узнать и без виолончели!

– Ну, а меня ты могла бы узнать? – спросила со смехом бабушка, и глаза ее блестели. – Где-нибудь на улице, а? Или…

– Уж как-нибудь! Определенно узнала бы, Соня, несмотря на все перемены, – отвечала Анюта прямо, не отрицая, что и бабушка за те годы, когда они не виделись, тоже стала старше.

Потом мои тетки играли Брамса, Гайдна, Шуберта. Бабушка наслаждалась музыкой. И еще наслаждалась сходством того, что видели они с Анютой, с тем, что когда-то рисовалось им в мечтах. А гостья слушала трио с удовольствием, но еще заметнее было на ее лице удивление: неужели это возможно – вечернее семейное трио и консерваторская тишина вокруг?.. Неужели это теперь, сегодня?

Позже, когда окончился маленький концерт, когда Серафима опустила крышку пианино, а Надежда и Людмила унесли из столовой свои инструменты и, вернувшись, сели за стол, вошла в столовую наша домашняя работница Настя. На ней был белый фартук (я и раньше не раз его видел) и на волосах – крахмальная наколка, которой я не видел до того никогда. Улыбаясь, потому что почти всегда бывала приветлива, она поставила на стол пирог… Еще через минуту принесла самовар.

Чай был разлит в чашки из сервиза для «званых гостей». Яблочный пирог был разложен на тарелочки из того же сервиза. Мы ели пирог и пили чай. Надежда, Людмила и Серафима любезно отвечали на расспросы Анюты. Иногда она с улыбкой говорила им что-нибудь по-французски, и они тут же отзывались смехом, показывая, что поняли шутки, а Надежда раза два даже отвечала ей французскими фразами, почти без запинки. Я был наготове, терпеливо ожидая момента, когда очередь дойдет до басен Крылова. И хотя музыка не звучала больше, на лице бабушки оставалось то же выражение глубокого удовлетворения, которое появилось на нем во время игры трио.

«Вот так мы живем, милая, славная моя Анюта», – казалось, было на нем написано.

В момент, когда Настя уносила пустой самовар, на пороге своего кабинета появился дедушка. Его не сразу заметили. Бабушка сидела к нему спиной.

– Как в Художественном театре… – прошептал он, хотя бабушка в ту минуту ничего не искала, так что об «исканиях» не могла идти речь.

Много позже я понял, что он имел в виду: точность, с какой был воссоздан у нас в столовой быт минувшей эпохи, уклад жизни, которого не существовало больше, для одной-единственной зрительницы – милой, славной Анюты…

Дедушка поспешил к ней и, склонившись, поцеловал ее руку.

– Какая-то неслыханная галантность! – вскричала Анюта, рассмеявшись. – По-моему, это совсем не в вашем духе, Мишель! Или вы так переменились, или…

– Я почувствовал стиль вечера, – сказал дедушка. – Мне показалось вдруг, что я не в столовой, где мы так редко собираемся теперь все вместе, а в гостиной – и у нас журфикс11! А может быть, я действительно переменился – ведь встречаемся-то раз в эпоху… Но, скорее всего, я просто рад видеть вас.

– Это, пожалуй, самое лучшее! – живо ответила Анюта.

– Несмотря на это, – продолжал дедушка, – я тут же оставляю вас, но только на пять минут: должен позвонить Семашко12.

Дедушка ушел в свой кабинет.

– Совсем не отяжелел с годами! – сказала Анюта, глядя ему вслед.

– Очень подвижен, – ответила бабушка. – Кабинетов у него много, а сидит он в них мало.

– Удивительно точный выбор ты когда-то сделала, – задумчиво произнесла Анюта.

– Ты думаешь?.. – с сомнением переспросила бабушка.

И, не понимая, о чем они говорят, я почувствовал, что так приятно, как в этот миг, ей еще не было за весь вечер.

– Привет честной компании! – раздалось где-то совсем близко. – Извиняюсь, если нарушил ваш а ля фуршет.

Это был Мирон. Услышав его голос, бабушка похолодела. Она вежливо кивнула ему и пригласила к столу, но так, точно это был гость не званый, а случайный. Ведь воспитанный человек знал бы, разумеется, что а ля фуршет – это прием, на котором гости едят и пьют стоя. А мы сидели. И вообще, как можно а ля фуршет нарушить?..

Тем временем Мирон подошел к моему стулу.

– Кто так держит кинжал? – спросил он с высокомерием джигита и развязностью одессита. – Ты не чеченец, ты старуха! – вдруг выкрикнул он и подмигнул мне.

Я поправил кинжал у себя за поясом и перестал сжимать его рукоять.

Бабушка вздрогнула. Слово «старуха» могло относиться к старинной подруге Анюте. Та взглянула на Мирона с коротким недоумением и потом сразу – с веселым любопытством.

– Мой муж! – представила его Людмила в тот же миг.

– Людочка замужем?! Девочка… – воскликнула Анюта ошарашенно, обмениваясь в то же время рукопожатием с Мироном. – Ну, право, не-ве-ро-ят-но! – протянула она нараспев.

– Вполне вероятно, говоря между нами, – возразил Мирон с более отчетливым, чем обыкновенно, акцентом кавказского горца, не характерным для жителя Мелитополя. – Дивчин интересуют парубки – закон живой природы.

Сообщив это, он нажал плечом на буфет, который на ночь отодвигали от стены, чтобы расставить за ним раскладушку. Буфет качнулся, как декорация. Затем толчками всего тела Мирон стал вершок за вершком оттеснять буфет в нашу сторону. Передвижка происходила так медленно, что недаром, наверное, до недавнего времени я всерьез считал буфет «недвижимостью»... Посуда внутри его дребезжала, стекла в дверцах вибрировали. Мирон все чаще крякал и все более багровел, а бабушка становилась все бледнее.

Никто не объяснял несколько озадаченной Анюте, что происходит. Беседа за столом прервалась. Я подумал, что настал черед басен или «Кавказа», но бабушка не подавала мне знака, чтоб я начинал.

Бабушка была в замешательстве, из которого надо было выходить поскорее, и тогда удалось бы, может быть, выйти из положения. Для этого следовало увести гостью немедля к дедушке, в кабинет.

Бабушка не успела. Раздался стук. В открытую дверь из прихожей в столовую стучал Арон. Он не переступал порога, но виден был почти всем сидевшим за столом, по крайней мере мне – ясно виден.

– Войдите! – откликнулась Надежда.

С того места, на котором она сидела, в коридор нельзя было выглянуть.

– Надя, можно тебя?.. – послышался голос Арона.

Тетя Надя поспешила к нему и с порога предложила ему, не стесняясь своего усталого вида, войти и познакомиться с человеком, знающим ее буквально с пеленок. Она сделала изящный приглашающий жест.

Арон ответил внятно и громко:

– Интересно, конечно, но так, Надюша, жрать хочется… Сала бы! Да хлеба полкаравая. На кухне давай подхарчимся, чего уж с интеллигентными там…

По-моему, тетя Надя сделала какое-то быстрое, резкое и неизящное движение, после чего Арон стал уже не виден мне, и вернулась к столу.

– Это его юмор… Такой вот, немного мужицкий, – сказала она, объясняя Анюте и бабушке слова Арона, а потом засмеялась – в подтверждение того, что это был именно юмор.

Анюта и бабушка остались серьезны и, пожалуй, печальны.

Анюта заметила только:

– Боже ты мой, и Наденька замужем! – с каким-то усталым удивлением тем, что Наденька – тоже взрослая.

Тетя Надя удалилась, извинившись, что ненадолго оставит нас, а бабушка сказала с великой горечью:

– Пошла кормить юмориста…

Я дотянулся до уха бабушки и в тревоге прошептал:

– Мы сейчас что… «шокированы»?

Бабушка отрицательно покачала головой и ответила, почти не понижая голоса:

– Скомпрометированы.

– Ну, не думаю! – возразила Анюта.

– Кстати, вы знаете, и у меня есть муж, – сообщила тут с широкой улыбкой Серафима. – Просто так вышло, что он сегодня на работе дежурит, и вам не удастся с ним познакомиться.

– Увы, – произнесла бабушка.

– К сожалению, – пояснил я.

На долю Серафимы досталось куда меньше удивления, чем на долю Надежды и Людмилы.

– Ах, и у тебя, – вяло ахнула Анюта. – Да неужели?

Между тем Мирон, оттеснив от стены буфет, расставил за ним раскладушку и рухнул на нее. Посуда на столе задрожала, как в поезде, когда вагон дернуло. В наступившей затем тишине послышалось посапывание Мирона, вскоре прервавшееся.

– Можете между собою беседовать, – проговорил Мирон благожелательно и с самым легким акцентом. – Вы мне не помешаете.

Но беседовали мы уже в кабинете дедушки, который предложил перейти к нему.

– Столовая, кажется, немного уменьшилась в размере за последние минуты, – сказал дедушка. – С кабинетом, обещаю вам, этого не произойдет. Соня, ты слишком глубоко страдаешь по незначительному поводу, Аня, ведь вы не удручены? Ну вот! К слову: не стоит завтра придвигать буфет обратно к стене. Если зятю приходится спать за буфетом, избавим его хотя бы от этих передвижек мебели туда и обратно. Тем более, что это не стул подвинуть.

– Конечно, – согласилась бабушка. – Но у столовой тогда будет вид ночлежки, где сдают угол постояльцу по сходной цене, – добавила она с болью в голосе, и я понял, что она в самом деле глубоко страдает.

– Соня, ты, право, преувеличиваешь, – не согласилась Анюта. – Там только немного нарушаются пропорции…

– Когда в жизни происходят перемены, изменяются и мизансцены – так, кажется, это называют во МХАТе?

– Что такое мизансцены? – сейчас же спросил я дедушку, потому что между нами было условлено, что я всегда могу ему задавать вопросы, если не понял его слов.

– Попробую объяснить тебе, когда мы в следующий раз побываем в театре, – ответил дедушка.

– Вы, конечно, правы, Миша! – горячо заговорила Анюта. – Мизансцены изменяются – в самом широком смысле этого слова. Перемены – повсюду и везде. Какие пестрые компании возникают! Я имею в виду, к примеру, молодежь. Какие неожиданные браки заключаются сплошь да рядом – чуть ли не одни мезальянсы, по старым понятиям!.. Признаюсь вам, когда я слушала трио – а девочки играли просто хорошо! – у меня, помимо навеянных музыкой, все шевелилась в голове одна мысль: а когда же начнется моветон? Разве можно без него обойтись?!

– «Моветон» – это дурной тон, дурные манеры: результат скверного воспитания, – быстро перевел мне дедушка, не откладывая объяснения на будущее, хоть я и не успел ни о чем спросить его.

– И без него не обошлось! – докончила свою тираду Анюта. – Но я не в ужасе, вовсе не в ужасе, потому что, Соня, это естественно.

– А я в отчаянии, – сказала бабушка тихо и так упрямо, точно заранее отвергала любые утешения. – У меня в доме это неестественно. Но это так, и, значит, мой дом – больше не моя крепость. Да у меня тут целый табун троянских коней! А, что там!..

Голос у бабушки дрогнул, она резко отвернулась вдруг, а дедушка с Анютой от души расхохотались.

– «Табун троянских коней» – это совершенно в Сонином духе! – проговорила Анюта, одной рукой обнимая бабушку, а другой прижимая платок к глазам, заслезившимся от смеха.

Бабушка тоже прикоснулась к глазам платком.

– Да, Соня любит преувеличивать, – заметил дедушка. – За каких-нибудь тридцать пять лет я даже немножко к этому привык и нахожу ее гиперболы забавными. Но сейчас дело не в преувеличении, тут другое: Соня, по-моему, ошибается.

– Ошибаюсь! – подхватила бабушка с чрезмерной готовностью. – Еще бы! Меня вот и внук наш как-то с огорчением уведомил: «Бабушка, ты неправа!»

– Не знаю, по какому поводу тебе пришлось это выслушать, – сказал дедушка. – А что до нашей темы… У людей с дурными манерами – по моим наблюдениям – бывают добрые побуждения, недурные идеи и даже хорошие поступки. Ну, конечно, не у всех и не всегда. Может быть, потому, что я интеллигент в первом поколении, я не могу придавать слишком большое значение манерам…

– Может быть, именно потому! – воскликнула бабушка, сильно повысив голос, и кровь прихлынула к ее лицу.

– По-моему, я так и сказал. Или – иначе?..

– Дорогие мои, я взглянула со стороны на вашу жизнь и нахожу, что вы живете хорошо! – произнесла Анюта тоном, каким напутствуют, прощаются или подводят итог долгой поры, оставшейся позади. – Я рада за вас. Конечно, есть у вас проблемы и неудобства – как же иначе, – и все-таки то, что вижу, радует меня.

– Спасибо, – сказал дедушка. – Как вам живется последнее время? Или вы уже исповедовались Соне, не хотите все повторять сызнова?

– Нет, – ответила Анюта. – О том, как мне живется, сегодня еще не заходила речь…

Ее прервал бой наших часов. После многих ударов с паузами между ними она добавила:

– Поздно, так что «исповедь» будет краткой. Как мне живется? Если одним словом – трудно.

– Ведь Анютину семью уплотнили, я тебе, конечно, в свое время рассказывала, – напомнила бабушка.

Дедушка кивнул.

– Да, уплотнили, вселили к нам еще две семьи, – подтвердила Анюта. – С одной у нас отношения идиллические, с другой – вполне сносные. Не в этом дело.

– К нам никого не вселили, но уплотнили и нас, – заметил дедушка. – С моей точки зрения, уплотнили всех. В том смысле, что реальная жизнь вплотную приблизилась к каждому. Судьбы людей стали так взаимосвязаны и так взаимозависимы, как никогда. Ни у кого нет имения, в которое можно удалиться от света. – Дедушка смолк, задумался на минуту и улыбнулся своим мыслям.

Я знал, что если дедушка улыбается в молчании и в тишине, то, значит, – своим мыслям.

– О чем ты подумал? – живо спросила бабушка, как бы сожалея и досадуя, что после стольких лет жизни с ним не может сама об этом догадаться.

– О чем? – переспросил он. – О том, что мои слова, сказанные только что, решительно непереводимы ни на один иноземный язык. Es ist unmöglich13.

– Да уж. Например, глагол «уплотнить» в прямом и переносном значениях, – согласилась Анюта, тоже улыбнувшись.

– И другие глаголы. Да и некоторые существительные, – заметил дедушка вскользь и продолжал без улыбки, жестко: – Какой же наивностью, нет, каким же странным тщеславием надо обладать, чтобы делать вид, будто необычайная, непередаваемая и непереводимая действительность не переступила порог твоего дома! «Представьте, у нас всё как было, по-прежнему… У нас – не как у других!» – дедушка произнес последние две фразы подчеркнуто фальшивым голосом. Потом он покашлял и докончил мягче, спокойнее, как бы оправдывая вспышку: – Я сталкиваюсь иногда с проявлениями такого тщеславия и всегда бываю… озадачен.

– Совершенно вас понимаю, – сразу отозвалась Анюта.

– А я – стараюсь понять, – помедлив, откликнулась бабушка.

И все помолчали немного, после чего Анюта переменила тему:

– А как у вас материально… в материальном отношении?

– Сводим концы с концами, – сказала бабушка так, будто и сводить эти концы, и сообщить об этом стоило ей усилия. Лицо ее сделалось напряженным.

– Заработок мой велик, – ответил дедушка просто. – Правда, и семья велика. Долгов нет, а сбережения имеются.

– У меня нет ни тех, ни других, – проговорила Анюта, – но, если наберусь решимости, попрошу у вас, может быть, взаймы…

– В другой раз не набирайтесь решимости, а решайтесь сразу, – посоветовал дедушка. – Сколько вам нужно?

Анюта сказала сколько.

– Могу вручить вам эту сумму, Аня, в любой день, начиная с завтрашнего, – скороговоркой произнес дедушка, делая пометку на настольном календаре. – Должен только заехать в сберкассу.

– Благодарю вас, вы меня выручаете. – Анюта поднялась с кресла и стала возле бабушки у большой белой кафельной печи. – Меня только тяготит сознание, что в сходной ситуации не смогу вдруг выручить вас…

– Не тревожьтесь, – ответил дедушка бодро, тем голосом, каким восклицал, бывало: «А ты не бойся!» – Мы найдем, к кому обратиться. Вокруг много людей, знающих и достаток и недостаток. Не в лесу живем!

– Ну, я прямо-таки отогрелась тут, в кабинете, – призналась Анюта, – хоть печь эта и почти остыла. – Она прикоснулась к белому кафелю. – А в столовой, когда увидела парадный стол, ощутила какую-то консерваторскую тишину в квартире, узрела горничную в наколке, то подумала, знаете: «О Боже! Ведь они живут в ином, особом мире, не в том, что я». И озябла, хотя чай был горячий – превосходный чай, Соня!

– Вероятно, надо жить так… – сказал дедушка и остановился, ища слова: – Жить так, – повторил он, – чтобы любой соотечественник, приходя в твой дом (я прибегаю к высокому слогу, но это, пожалуй, необходимо), чувствовал, что живет с тобой в одном мире. А иначе… иначе невозможен диалог и неизбежен холод. Лютый!

Мы провожали Анюту в прихожей втроем. Гостья пожала руки дедушке и мне, бабушку она на прощание расцеловала. Дойдя до двери на лестницу, она в последний раз обернулась к нам:

– Соня, девочки играли хорошо. Особенно – Шуберта!..

Что я впервые почувствовал в тот вечер? Почему написал о нем подробно после стольких лет? Боюсь ответить слишком складно, слишком связно…

Куда проще сказать, что понял в отроческие и юношеские годы, в годы Великой Отечественной и первые послевоенные.

Я понял, что нехорошо быть сытым, когда другие недоедают, а еще хуже – гордиться этой сытостью. Я понял, что нехорошо жить просторно, когда другие живут в тесноте; а если вокруг все, кроме того, в обиде, быть довольным и благополучным никуда не годится. Если же так уж вышло, что тебе повезло и общие беды и невзгоды случайно не выпали на твою долю, тогда ты должен испытывать неловкость oт того, что у тебя особая судьба. Но самое худшее, если ты добивался особого положения и особой судьбы, чем бы ни оправдывать такое стремление…

Однако понял я это не в детстве – позже, жить в согласии с тем, что понял, стал еще позже, а почувствовал это впервые – рано, в тот вечер, когда было мне без малого восемь лет. Когда на вопрос о возрасте человек отвечает подробно: сколько ему лет и сколько месяцев.

…А тот давний вечер не кончился с уходом гостьи. Я лег, не сразу заснул. Недолго поспав, проснулся – дедушка и особенно бабушка говорили рядом непривычно громко, почти не приглушая голоса:

– Знаешь, Миша, признаюсь тебе, мне жалко денег, но я горжусь тобой. Ты хорошо сделал, что…

– Не вижу повода ни жалеть деньги, ни мной гордиться.

– Нет, это вышло у тебя легко и просто. Ты нравился мне весь вечер. Хотя и задевал меня!

– Что ж, приятно.

– Вообще, я лишь в последние годы по-настоящему тобой увлеклась. Да-да. Правда!

– Так-так. Слушаю тебя внимательно.

– Ты и внешне ведь стал гораздо интереснее, чем был в молодости…

– Не думал об этом.

– Когда ты сделал мне предложение, для меня был совсем не прост выбор между тобой и Введенским…

– А я думал – чего уж проще.

– О, мне нравилась его петербуржская речь, петербуржские манеры…

– Не помню его манер.

– Потом мне бывало, представь, легко надолго с тобой расставаться, когда ты уезжал за границу к Рентгену, Эрлиху или Мечникову. Или на конгрессы.

– Вот не знал!

– Правда, мне никогда не приходило в голову, что я могу тебя оставить…

– Благодарю.

– Это было невозможно – нас соединяли дети, дом, заботы о стариках. Но был момент, когда Морозов…

– Кто?

– Морозов, народоволец, произвел на меня такое впечатление, что, скажи он мне: «Разделите со мной судьбу!» – я, может быть…

– После Петропавловской крепости?

– Да… я, может быть, пошла бы за ним, Миша!

– Верю. А за Шаляпиным, Собиновым не пошла бы?

– Нет.

– А ведь тоже достойные люди! – заметил дед, как бы сетуя, что ради них бабушка его не покинула бы.

– Шутишь… Поздно, а как я сейчас жалею, что не была с тобой в Вене, в Риме, в Париже…

– Хорошие города.

– …Не присутствовала там на твоих докладах, не видела твоего успеха! А как бы я тобой гордилась, если б была рядом, во время твоей беседы с датским королем.

– Это была просто светская беседа, кстати – краткая. И воспроизводимая без труда.

– Только недавно я поняла, что ты отважен!

– Как это обнаружилось?

– Когда на угрозы этого негодяя по телефону ты…

– Соня, пройти две войны даже труднее, чем послать к черту шантажиста. При чем тут отвага?

– В общем, говорю тебе как есть, как на духу: только недавно я почувствовала, что с тобой – на край света!

– Спасибо. Но я стал вести оседлую жизнь.

– Я говорю – готова!

– Даже если б пришлось оставить внуков?

– У нас один внук!

– Скоро будет четверо.

– Ты это знаешь?!

– Просто догадываюсь.

– Для меня ты – прежде всех и всего! Знай это теперь!

– Буду знать. Но какая нелепость: я и раньше думал, будто это так.

– Поедем куда-нибудь вдвоем! Хоть, что ли, в Кисловодск.

Дедушка помолчал, потом приблизился ко мне и в темноте положил руку на подушку возле моей головы.

– Мы не можем оставить продолжателя рода, – сказал он. – Мы нужны ему, и потом, в душе, когда он не рядом, образуется какая-то пустота.

Бабушка произнесла «спокойной ночи». Дедушка повторил эти слова. Стало тихо. Я лежал в темноте с открытыми глазами.

Было тепло, хорошо, чувство гордости дедушкой, близости к бабушке, еще какие-то чувства, которые всколыхнула во мне музыка, переполняли меня, и хотелось, чтобы семья никогда не отмирала.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks