Новогоднее путешествие

ЛЕНА ПЧЁЛКИНА ПРОДОЛЖАЕТ ДАРИТЬ НАМ ЛИТЕРАТУРУ СВОЕГО ОТЦА

Макс Бременер,

пусть не сошлось с ответом
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Гости собрались у Жени Ляпунова часам к одиннадца­ти. Все они, или почти все, были здесь впервые.

Мальчики, повесив пальто, тотчас проходили в комна­ты. Волосы они приглаживали на ходу. Девочки же надол­го задерживались в коридоре. Здесь они разглядывали се­бя в большом овальном зеркале, то пятясь от него, то почти прикасаясь к нему лицом. Здесь, вынув из газеты туфли (мамины?), становились на высокие каблуки и де­лали первые, пробные, неверные еще шаги. Здесь наво­дили последний лоск на новогодний облик, расправляя кудряшку, примятую под шерстяной шапочкой, и делали последний выбор: брошь или бант? Наконец заключитель­ным жестом тут пудрили носы и щеки, а затем решитель­но стирали с лиц белую пыльцу, так что от нее не остава­лось следа. И, порозовев после этой несколько загадочной процедуры, девочки появлялись на пороге комнаты, где стоял праздничный стол и у стены болтали мальчики – почти такие же, как в школе на перемене, только более тщательно отутюженные. Эти привычные мальчики смот­рели во все глаза на преображенных девочек: они были выше, стройнее, кудрявее и взрослее. Они были не те, что на уроке. Они не были похожи на тех презрительных не­дотрог, которые с таким шумом турнули мальчиков со своих парт в начале года. И они не были похожи на про­стых и спокойных товарищей-одноклассниц, какими вскоре после того незаметно стали.

Сегодняшние девочки не походили ни на тех, ни на дру­гих. Они и смущали и смущались сами. Рядом с этими на­рядными девочками Валерий почувствовал себя на начи­нающемся празднестве совершенным чужаком.

Садиться за стол было еще рано, и, пока Ляпунов зна­комился с принесенными пластинками, складывая фок­строты возле патефона, гости исподволь осматривали не­знакомую квартиру.

В Женькиной комнате на стенах висело несколько фо­тографий плотного улыбающегося человека в летном шле­ме. Он был снят возле самолета то в гимнастерке, среди окруживших его людей со счастливыми лицами, то в мехо­вом полярном обмундировании, такой громоздкий и не­уклюжий, что белый медведь рядом с ним не казался особенно внушительным. А раз, тоже у самолета, он был снят, должно быть, на очень ярком солнце, с малышом лет четырех. Они обнимали друг друга и глядели радостно, чуть ошалело на огромную толпу, обступившую их и про­тягивавшую к ним букеты.

– Женя, это ты? – спросила Ляпунова одна из дево­чек, указывая на малыша.

– Я.

– А это твой отец? Тот самый Ляпунов? – спросила Лида Терехина, хотя само собой было ясно, что это так.

– Ага, – сказал Ляпунов.

– Он и теперь летает?..

– Нет, – ответил Ляпунов, меняя патефонную игол­ку. – Возраст не позволяет. Теперь преподает.

– Ты даже не рассказывал никогда про отца! – уди­вились девочки.

– А чего там? – сказал Ляпунов. – Ребята знали. И не я же летал!..

А Валерию подумалось, что и в самом деле Ляпунов никогда не поминал всуе о старой, позабытой немного и некогда такой широкой славе отца. Чем-чем, но ею он не хвалился.

Пока Ляпунов не поставил пластинку и не начались танцы, все с любопытством разглядывали предметы, гово­рившие об этой славе конца 30-х годов. Они не занимали в комнатах видных, почетных мест, их, вероятно, уже очень давно не замечали.

Бывают вещи, которые отходят в прошлое вместе с со­бытиями. Такими вещами были тут модели самолетов и планеров, подаренные когда-то пионерами. Они стояли между книгами на полках под потолком. На шкафу поме­стился почти не видный снизу пластилиновый макет запо­лярного поселка, где совершал посадку во время одного из перелетов Ляпунов-старший. Фигурки людей на макете ссохлись и скрючились, а крошечное самолетное крылыш­ко отломилось и лежало отдельно.

Ребята заглянули в комнату летчика. Здесь не было да­же тех фотографий, что висели в комнате его сына. Ляпу­нов-старший не хотел превращать квартиру в музей, напо­минающий о его славе.

– Прошу! – провозгласил Женька, включая патефон.

Он, Кавалерчик и Станкин пригласили и закружили де­вочек. Валерий почти не умел танцевать, хотя в хорошем настроении, может быть, и решился бы. Сейчас он ни­кого не пригласил, и они с Терехиной остались вдвоем у стены, где их все время задевали танцующие. Терехина настойчиво предлагала поучить его, но он отказывался, повторяя:

– Сейчас придет Гайдуков, и все будет в порядке!

На время следующего танца он остался у стены с дру­гой девочкой, и ему опять пришлось объяснять, почему он не танцует, и сулить, что вот-вот явится Игорь…

Не желая повторять этого в третий раз, Валерий, пока меняли пластинку, скрылся в Женькину комнату. Тотчас в голове всплыли события последних дней.

…Заседание комсомольского комитета, где его без дол­гих слов освободили от обязанностей вожатого 5-го «Б» как недостойного воспитывать младших и способного пока­зать им лишь дурной пример. Игорь считал, что он отде­лался очень легко, потому что, кроме того, ему вынесли только устное замечание.

…Та минута, когда он сообщил матери, что ее вызывает директор школы, и растерянное выражение ее лица, которое все встает перед глазами, будоража и мучая, как уязвленная гордость.

Действительно, никогда еще Ольге Сергеевне не прихо­дилось держать за него ответ. Каждый из них отвечал за се­бя сам и рассказывал о себе другому скуповато – скупее, чем желал бы Валерий. Но в этой сдержанности он в по­следнее время видел признак отношений людей взрослых и равных.

И вот, после того как он в присутствии товарищей об­ратился к директору с вопросом, самым зрелым, какой ког­да-либо задавал, вызывают в школу мать, точно речь идет о нашкодившем птенце. И мать смотрит на него, как бы спрашивая: «Неужели за тобой не углядела? Может, на­прасно чересчур доверяла?..»

Должно быть, это непоправимо: Валерию не простить ей этого взгляда и почти суетливой, жалкой, казалось ему, поспешности, с какой она собиралась в школу.

Гайдуков явился без четверти двенадцать.

– Попрошу одеяло! – донесся из коридора его голос, и все ринулись туда, позабыв о пластинке, которая враща­лась на диске уже вхолостую.

До Валерия донесся гомон, в коридоре происходила какая-то веселая возня. Он выключил патефон и отправил­ся следом за всеми – не потому, что любопытно было, что за шум и зачем Игорю одеяло, а потому, что не к чему держаться особняком: лишние расспросы.

Ребята дружно пеленали в стеганое ватное одеяло бри­кеты с мороженым, принесенные Игорем. «А кажется, нам ничего больше не положено было закупать», – отметил про себя Валерий.

– По законам физики, теперь не растает, – объявил, отдуваясь, Игорь.

– Стась, – сказал Ляпунов, – подтверждаешь? Это твоя наука. Не растает?

– Если не будет привходящих обстоятельств, – зага­дочно ответил Станкин. – А тебе что, накрываться потом этим одеялом?

– Именно! – сказал Ляпунов. – Да ладно уж! Прошу к столу…

Валерий слегка посторонился, пропуская ребят в сто­ловую, и вдруг нос к носу столкнулся с Леной.

Это было новогоднее чудо! Ее никто не ждал, и она появилась! Всем было известно, что осталось прийти одному Игорю. Все знали, что больше не должен прийти никто. Но вот она – перед ним!

Когда сталкиваешься с чудом, не знаешь, а вернее, не успеваешь подумать, как себя вести. И сплошь и ря­дом ведешь себя как-нибудь глуповато, безалаберно. Если б появление Лены не было чудом, Валерий совер­шенно автоматически принял бы равнодушный и независимый вид. Это было бы довольно просто. Но поскольку Лена была овеяна магией новогодней ночи и все вокруг для него счастливо переменилось с быстротой, очень сма­хивающей на волшебную, он разинул рот и, восхищенно тараща глаза, рявкнул:

– С наступающим!

На что Лена, опустив ресницы, ответила менее громо­гласно:

– Тебя – тоже, – и села за стол.

…Любители чудес, изумившись, начинают затем обык­новенно рассуждать и доискиваться, какой аппаратурой пользовался иллюзионист. И после того, как пробка от шампанского, стукнувшись о потолок, упала на торт, по­вредив кремовую завитушку; после того, как Терехина запричитала: «Ой, ребята, уговаривались же без вина», и все выпили до дна по бокалу; после того, как пробили по радио куранты, а затем рядом – стенные часы, и, очу­тившись в 1955 году, все принялись закусывать, – после всего этого Валерий стал мысленно докапываться, как все же оказалась здесь Лена.

Несомненно, ее привел Игорь. Но как ему удалось? И главное – интересуется он Леной сам или заботится о Валерии?

Определить это было нетрудно.

Лена сидела напротив Валерия, а Игорь справа, во главе стола. Гайдуков, потешно крякая, пил лимонад, шу­тил со своей соседкой, переговаривался со Станкиным, но на Лену не обращал ни малейшего внимания.

Валерию захотелось сказать ему что-то доброе и дру­жеское. И, когда Игорь предложил выпить за дружбу, он, встав, первым чокнулся с ним и поглядел ему в глаза, как бы показывая, что думает сейчас обо всем том хорошем, чего оба они ждут от будущего. Игорь кивнул, подмигнул и на миг скосил глаза на Лену, точно удивляясь, что Ва­лерий не проявляет инициативы.

Валерий улыбнулся. Он не торопился проявлять инициативу. Не оттого, что помнил обиду: обида улетучилась и он больше не чувствовал ее. Не ждал он и того, чтобы непременно сама Лена сделала первый шаг. Это было со­всем неважно сейчас. Просто на душе у него было на ред­кость спокойно. Предстояла длинная новогодняя ночь с гуляньем по городу, с хороводами вокруг высоченных елей на площадях и взаимными провожаниями, и он поче­му-то убежден был: они с Леной неминуемо объяснятся в эту необыкновенную ночь.

Стол с остатками яств отодвинули к стене. Снова за­вели патефон. Теперь Валерий остался у стены вместе с Леной. Певец запел о симпатичном дяде Ване, в бодром темпе перечисляя его достоинства, а танцующие, наращи­вая скорость, оттеснили Валерия с Леной в угол. Прибли­зительно в середине перечня дяди Ваниных положитель­ных черт Лена сказала:

– А ты, значит, не умеешь танцевать?

– Нет.

– И не учился?

– Нельзя. Я очень больно наступаю на ноги.

– Нарочно?

– Конечно, нечаянно.

– Поучись сегодня. Надо пользоваться случаем!

– Что ты! В тапочках нужно, а не в таких вот… – Он указал на свои ноги в больших ботинках, грубых и увеси­стых, как чугунные утюги.

Это был разговор пустой и пустячный, но обоим было важно только то, что они опять как ни в чем не бывало говорят друг с другом и отдаляются от размолвки.

После танцев поиграли немного в шарады и наконец вышли на улицу.

Падал снег, сухой, точно осыпавшаяся известка, и ще­потками, не тая, лежал на рукавах, плечах и воротниках. Молодежь гуляла шеренгами, во всю ширь мостовых, не­торопливо сторонясь редких автомобилей. И странно было, что для этих вот редких машин безостановочно работают светофоры на перекрестках и стоят посреди площадей одинокие регулировщики. Звучали песни, то приближаясь, то удаляясь, то мешая одна другой…

Компания Ляпунова со студенческой песней шагала по центральной аллее Тверского бульвара. От Никитских во­рот ребята собирались спуститься по улице Герцена к Ма­нежу, а потом выйти на Красную площадь.

У памятника Тимирязеву задержались. Он выглядел необычно. Снег лежал лишь на челе мыслителя – благо­родной сединой, и на груди – ослепительно белой маниш­кой. Снег нигде больше не коснулся серого камня статуи, но пьедестал равномерно и шероховато был тронут измо­розью, на которой кто-то уже выскреб: «С Новым годом, орлы!»

– С Новым годом! – крикнул кто-то за спинами ребят.

Все разом обернулись. Это был Шустиков.

– А, привет, – сказал равнодушно Ляпунов.

Остальные тоже безразлично поздоровались.

– Как встретил? – без большого интереса осведомил­ся Ляпунов, в то время как остальные стали уже сходить по ступеням с бульвара на тротуар.

– Так! – вызывающе ответил Шустиков. – Чистюля дешевый! Жалко было к себе пустить?

Он сделал два размашистых шага к Ляпунову, вдруг остановился, точно желая обрести равновесие, прежде чем сделает новый шаг, расслабленно качнулся, и все поняли, что Шустиков под хмельком.

– А на что ты мне нужен? – спросил Ляпунов. – Если б ты был веселый парень, я б, может, тебя сам по­звал. Ты двигай потихоньку домой, а то еще налетишь на кого-нибудь. Пока!

– Чистюля! – выкрикнул Шустиков, загораживая ему дорогу. – Побоялся меня пустить! Я в последний раз хотел, как полагается, погулять! Товарищ называется!

– Я к тебе в товарищи не набивался. Так что зря ты, – спокойно сказал Ляпунов. – Ты с кем всегда хо­дишь? С Костяшкиным, что ли? Вот с ним бы и празд­новал.

Но Шустиков не хотел считаться с тем, что Ляпунов действительно не был его приятелем, – он продолжал, надрываясь от жалости к себе, упрекать Ляпунова так, точно тот делил с ним досуг в хорошие дни и отшатнул­ся от него в беде.

– Ладно, хватит. Счастливых каникул! – прервал его Ляпунов.

– Мои каникулы уже там будут, – ответил, понизив голос, Шустиков, – где сейчас Костяшкин. Понятно?

– Да брось! Ты серьезно?.. – спросил пораженно Ля­пунов, разом переменив тон.

Шустиков кивнул, быть может удовлетворенный отчасти, что смог ошарашить Ляпунова, прощально махнул рукой и пошел прочь по бульвару.

Компания накинулась на Ляпунова: что имел в виду Шустиков, когда говорил, что Женька побоялся его к себе пустить? Почему Щустиков намекал, что хотел погулять в последний раз?

– А черт его знает, на что он намекает! – беспечно пропел Женька, пытаясь отшутиться. – Услышал насчет нашей встречи, стал напрашиваться, я его отшил.

– А чего ж он тогда тебе: «побоялся, побоялся»? – спросил Кавалерчик.

– Да тут такая история… – неохотно сказал Ляпу­нов. – Встретил я его, значит, дня три назад, прошу про­щения, в бане. Одеваемся рядом. Он мне показывает часы ручные с серебряной браслеткой. «Хороши?..» – «Хоро­ши, – говорю. – Откуда у тебя?» Отвечает: «Достал». Я еще раньше почему-то понял, что не дареные. «Не ку­пишь у меня? – спрашивает. – Им цена четыреста рублей, отдам за триста пятьдесят». – «Нет, говорю, не требуется». Он вздыхает: «Придется в скупку нести». Потом меня просит: о часах – никому. А напоследок стал ко мне на Новый год навязываться.

– Вот подлец! – сказал Валерий.

– Н-да, действительно, – произнес Станкин с тем на­пряженным выражением лица, которое не разглаживает­ся, пока человек не свыкнется с услышанным.

– Да не скажи он про часы, я б его все одно не пустил. Душа к нему не лежит, и все, – добавил Ляпунов, как бы успокаивая товарищей тем, что Шустиков никоим образом не мог оказаться с ними за одним столом.

Все помолчали.

– Между нами девушками говоря, – нарушил тишину Гайдуков, – дабы, как выражаются ученые люди, поста­вить точки… Стась, над чем вы ставите точки?..

– Над «и», – откликнулся Станкин с постным видом, осуждающим Игорево балагурство.

– Так вот, чтоб поставить эти точки: стянул, что ли, Лешка Шустиков часишки с браслеткой?.. Или как? А, Ляпа?

– Стянул ли, нет ли, а была у них с Костяшкиным афера – это точно. Ну, шут с ними, ребята! – заключил Ляпунов.

– Жень, – сказал Станкин, волнуясь, – это паршивая история, конечно… Но у меня к Шустикову доверия не бы­ло. Нет, знаешь, такого впечатления: невероятно! Этого нет. Но я не могу представить другого. Ты же фактически знал об этой уголовщине и никому ни слова не сказал! Мы же узнали случайно.

– И что переменилось, – осведомился Ляпунов, – от­того, что теперь узнали?

– Как «что»?

– Ну, что бы ты делал, если б узнал три дня назад?

– Поставил бы в известность, как же иначе?

– Кого? О чем?

– О том, что он предлагал тебе в бане. Само собой, надо было сказать в школе.

– Во-первых, как я мог бы что-нибудь доказать? Вон Валерий пробовал его прижать, когда Лешка с Костяшкиным пятиклассников лупил. И что?

– Ничего не вышло, – сказал Валерий. – Отверте­лись оба.

– Все-таки, – упорствовал Станкин, – не нужно дохо­дить до абсурда. Из школы могли бы сообщить в милицию. И милиции это, вполне вероятно, помогло бы.

– Ты сам доходишь до абсурда! Это из нашей замеча­тельной школы…

– …доложат, по-твоему, в милицию, что у нас, мол, вроде завелся ворюга? – докончил Ляпунов.

– Так что, с этой точки зрения, остается – невмеша­тельство? – наседал Станкин.

– Молодцом, Стасик, всегда бы так! – и поддержала и уколола Лена.

– Так речь же идет об уголовном проступке одно­классника! – произнес Станкин, точно втолковывая.

– Жуть все-таки, а, Ленка? – поежилась Терехина.

– Об уголовном! – отозвался Ляпунов с некоторым вызовом.

В разговор вклинился Кавалерчик.

– Ребята, – сказал он примирительно, – к чему спо­рить, что надо было сделать три дня назад? Когда только что не один Женя, а мы все слышали, как Шустиков го­ворил, что мечтал погулять в последний раз! И что он будет там, где Косгяшкин! А Костяшкин, как теперь можно понять…

– За решеткой, если Лешка не врет, – сказал Ля­пунов.

– Вот о том, что слышали мы все, – Кавалерчик обвел рукой остановившуюся полукругом компанию, – мы мо­жем сообщить. Всем уж поверят.

– Резонно, – одобрил Станкин.

– А по мне, – сказал Ляпунов, – хоть Лешке часы, ко­нечно, достались обманным путем, негоже нам его топить. Он сам попадется.

– Ну, знаешь, с такой позиции… – возмущенно начал Станкин.

– Действительно, Женька! – укоризненно вставила Терехина.

– Погоди, – ответил Ляпунов подчеркнуто спокой­но, – ведь Кавалерчика, например, мы выручили обманом. И Шустиков – он паршивый тип, а насчет «полундры» фискалить все же не побежал.

Этот довод смутил всех. Станкин молчал. Гайдуков со­средоточенно мял в кулаке горстку снега, не слипавшуюся в комок.

Вдруг заговорила Лена.

– Дело Кавалерчика, – сказала она, – это была ерун­дистика. Раздули муху до размеров слона.

– Конечно, – ответил Ляпунов. – Только мы ж этого на собрании не говорили. А просто «муху» на «божью ко­ровку» подменили. Так?

– Ой, Женька уж скажет! – вздохнула Терехина с нежностью и сокрушением.

– И коли мы теперь пойдем про Шустикова гово­рить, – продолжал Ляпунов, – как бы он нашу «полундру» не выдал. Вот какая вещь…

«Вещь» была серьезная.

– Что же, – сказала решительно Лена, – если полу­чается, что фокус с «полундрой» заставляет нас покры­вать Шустикова, придется прежде всего самим открыть, что это был фокус.

– Неплохо! – похвалил Ляпунов. – А как сам Бо­рис?..

Даже при слабом уличном освещении видно было, как побледнел, вспыхнул и точно разом осунулся Кавалерчик. Он ничего не ответил.

– А по-твоему, Саблин? – спросил Ляпунов. – От­крыть про «полундру»?

– Ни за что! – резко, громко отрубил Валерий. – По­лучится такая заваруха, в которой Борису достанется гораздо больше, чем Шустикову! И нам всем тоже. А Бори­су вообще не выбраться!

– Резонно, – заметил Ляпунов, передразнивая Станкина.

– У меня предложение, – сказал Гайдуков. – Сейчас примете единогласно. Перенесем-ка решение этой пробле­мы на какое-нибудь ближайшее утро, поскольку оно вече­ра мудренее. А сейчас все же новогодняя ночь…

На это возразила одна Лена, и разговор о Шустикове, таким образом, прекратился.

– Так, – сказала вкрадчиво Лена после паузы, – зна­чит, отвоевался, Валерик?

Она впервые назвала его Валериком. Но это было не слишком приятно. Хотя из грамматики известно, что суф­фикс «ик» – уменьшительно-ласкательный, однако сейчас он, как ни странно, был пренебрежительно-уничижи­тельным.

– Как это – отвоевался? – переспросил Валерий хмуро.

– Да так, устал, видно. – Лена вздохнула, насмешли­во соболезнуя. – И за малышей больше не вояка?

– На словах – нет. А кулаками буду защищать.

– Такой глупенький? – спросила она в прежнем тоне.

– Такой! – отрезал он, с болью почувствовав, что опять они ссорятся и объяснению в любви уже не бы­вать.

И тотчас, как к Золушке, которую расколдовали, к не­му вернулись усталость, воспоминание о недоверчивом взгляде матери и будничная тревога: забыл ключ от вход­ной двери, придется стучать…

– Ребята, внимание – новый завуч! – вполголоса объ­явил Гайдуков.

Все встрепенулись. Какой новый завуч? Все привык­ли, что обязанности завуча исполняет Макар Андронович, а над тем, постоянная это для него работа или временная, никто не задумывался.

– Макар Андронович теперь преподает только. А это­го я сегодня видел с директором. Мне Ксения Николаевна сказала… – торопливо пояснил Игорь и смолк.

Человек среднего роста в черном пальто и пыжиковой ушанке, вышедший из переулка на улицу Герцена, при­близился к ним. В руках у него была простая самодельная палка, каких не встретишь в большом городе, да еще зимой. Он то опирался на эту палку, то просто помахивал ею, но потом опирался снова.

Когда человек поравнялся с ними, Игорь поздоровался и, поколебавшись, добавил:

– С Новым годом!..

– С Новым годом! – тотчас откликнулся новый завуч, приподымая над головой ушанку жестом, каким приподы­мают шляпу. Он приостановился и, слегка улыбаясь, смот­рел на Гайдукова, как бы испытывая неловкость, что, к сожалению, не узнает.

– Мы из восемьсот первой, – нашелся Игорь.

– О! – сказал новый завуч. – Это встреча! А я думал, что рассмотрю вас как следует только после каникул. Гу­ляете?

Он в самом деле внимательно и откровенно рассматри­вал ребят. И они застеснялись немного, а Ляпунов отстра­нился от Терехиной, которую держал под руку.

Новый завуч отвел взгляд в сторону.

– Д-да, – произнес он как бы про себя. – Вот что значит новогоднее торжество в стариковском обществе! Никого даже не смог выманить на воздух… Вы в какую сторону?

– Туда, – указал Гайдуков в сторону Манежной пло­щади. – Может, вы…

– Да, – сказал новый завуч, – мне тоже. Можно вме­сте. Если вас не раздражит темп моего передвижения.

– Ну, что вы! – корректно вставил Стасик.

– Мне-то самому кажется, что я скороход, – заметил новый завуч, – но вам это, боюсь, не покажется.

Чтоб пожилому попутчику не было тяжело, шли со­всем медленно, а так как говорить при незнакомом чело­веке было неудобно, то и молча.

– Так, – сказал новый завуч. – По-видимому, вы меня приняли за инвалида. Вы следуете за мной с быстротой похоронной процессии. Этак мне к вам придется принорав­ливаться! – Он обернулся и неожиданно спросил: – Я что-нибудь не так делаю? Мне, может быть, по долгу службы, надо вас отправить по домам – спать?

– Что вы…

– Евгений Алексеич, – подсказал новый завуч.

– Что вы, Евгений Алексеич! Во-первых, Новый год, во-вторых, мы уже взрослые – девятый класс, – ответил Гайдуков.

– Да, девятый класс – третья ступень. Конечно… – согласился Евгений Алексеевич.

Евгений Алексеевич смотрел на площадь. Он смотрел, то едва качая головой, то неподвижно, то со скупой и од­новременно блаженной улыбкой, то с выражением совер­шенной замкнутости. И Кавалерчику, который бывал на утренниках в Консерватории, подумалось, что с такими вот лицами немолодые посетители концертов слушают музыку.

– Очень непривычно, – сказал вдруг новый завуч, круто поворачиваясь к ребятам, – что нет больше трамвай­ной колеи. Почему-то для моего глаза эта перемена особо разительна… Уже несколько лет, как сняли?

Никто из ребят не знал, когда с Манежной площади исчезла трамвайная колея. Сколько они себя помнили, здесь никогда не было трамвая. Но что-то удержало их от того, чтоб поправить Евгения Алексеевича. Только Терехина начала было:

– Это когда-то очень, очень…

– Да несколько лет назад, Евгений Алексеевич, – перебил ее Валерий.

Вскоре они расстались с новым завучем.

– Мне, пожалуй, пора и домой, – проговорил он.

Девочки быстро пошептались между собой, потом Лена приникла к уху Станкина, и Стасик заикнулся о том, что они могут Евгения Алексеевича проводить.

Новый завуч поколебался:

– Да нет, гуляйте. Думаю, что стесню вас все-таки. Познакомимся – другое дело. А так – что ж… Желаю вам всех благ на каникулах!

Евгений Алексеевич приподнял шапку и несколько раз наклонил, прощаясь, седую голову с редкими черными прядями.

Люди редко седеют и старятся так. Обыкновенно с воз­растом шевелюра из черной превращается в пепельную – старость не обрушивается на голову, а вкрадывается в об­лик. С этим человеком было как-то по-другому.

В нем соседствовали старость и будто нетронутая моло­дость. Позиции старости были обширны и прочны. Но сродни совершенно черным прядям были глаза Евгения Алексеевича: донельзя усталые, невеселые и – молодые.

– Он, кажется, ничего… – заметил Гайдуков.

– Вроде, – согласился Ляпунов, – простой такой…

– Ну, это в работе будет видно, – сказал Валерий.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks