Балаган, или Мужикей против Гинекея

Огромный лоб, и рыжий взрыв кудрей,
И чистое, как у слона, дыханье…
Потом – спокойный, серый-серый взор
И маленькая, как модель, рука…
«Ну, здравствуйте, пойдёмте в мастерскую».
И лестница страдальчески скрипит
Под быстрым взбегом опытного горца,
И на ветру хитон холщовый плещет,
И, целиком заняв дверную раму,
Он оборачивается и ждёт.
Г. Шенгели

В волошинской Киммерии – Доме поэтов – жило немало противоположностей, иной раз непримиримых: абсолютно полюсообразные люди! И только Волошин мог сплотить человеческий «зоопарк» воедино.

Андрей Белый признавал, что Максимилиан умел соединять самые противоречивые устремления, – и в своих воспоминаниях нарёк последнего «творцом быта».

Кстати, А. Белый, с его взрывчатой неуравновешенностью, доходящей до нервического спазма, сам стоил десятка казаков, вот-вот будто вернувшихся с поля брани.

«Он взрывался всегда неожиданно, – отмечал Волошин, – был за минуту преувеличенно любезен. Затем его подбрасывало, как на пружине, – и он оказывался стоящим ногами на спинке стула…»

А. Белый фланировал по окрестностям в очень короткой распашонке яркого цвета и крошечных трусиках. В купальной простыне, – мохнатой и кобальтовой, – через плечо. Во время фривольных пассажей простыня широко и победно завивалась по всем коктебельским ветрам. Сей экзальтированный жест был издали виден на берегу, где формировался в часы солнечных ванн «мужикей».

Однажды на женскую часть пляжа подошла дама – крупная, дородная, с двумя девочками лет 14-15.

Она громко ворчала:

– Что за безобразие! Нигде нет свободного места. Всюду мужчины.

– Да ложитесь с нами рядом.

Она ответила:

– Здесь, рядом с голыми телами? Пахнет полом… Гадость.

И пошла по берегу дальше, где обреталась сильная половина.

А. Белый в тот день почему-то не был на обычном месте, а лёг в стороне за гинекеем в одиночестве. Со своими каскадами седых волос на висках и бритым лицом, – в пунцовой распашонке и кобальтовой простыне: – его можно было принять за пожилую даму в седых буклях.

Внезапно он вскакивает: простыня летит, распашонка взвивается!

Явно психуя, начинает церемонно раскланиваться:

– Сударыня, честь имею, имею… Стыдно, сударыня. Дочерей постыдитесь: взрослая бабушка. В двух шагах раздеваетесь: всю свою панораму распахнула. Стыдно, сударыня, стыдно.

Он побежал по пляжу, театрально декламируя: «Это мне нравится! Раздевается в двух шагах от меня. Всю свою панораму показала», – за ним «бабушка» в негодовании: «Сумасшедший какой-то… Я думала – тут дама».

Кричат ей:

– Да это совсем не сумасшедший – это Андрей Белы-ы-ый! Он уединился и нервничает.

– Ну, я не знаю, – в ответ. – Белый или Чёрный. Но таких нельзя отпускать одних, без служителя. У меня взрослые дочери.

Встрёпанный поэт, по-лицедейски не унимаясь, минут двадцать не мог замолкнуть, смеша «мужикей», разбуженный криками: «И предо мной всю свою панораму раскрыла! А, каково? Панораму раскрыла». – Потешных мизансцен происходило в Коктебеле сонмы.


О.Форш. Синтетический портрет Андрея Белого.

Наряду с некоторой нервозностью, – а среди гостей попадались и неряшливые, и рассеянные, и откровенно нечистоплотные, – подобные мизансцены были изюминкой Киммерии. Привезённые с собой раздражительность, капризность, те или иные ситуативные предрассудки – в обстоятельствах триумфа искусств смягчались, сглаживались: люди теплели, делались добрее друг к другу, любезнее.

Томным «рдяным» вечером лета 1924-го тридцатилетний юбиляр Георгий Шенгели, к тому моменту – вновь назначенный председатель Всероссийского союза поэтов – читал стихи:

…Когда приезжаю в седой Севастополь,
Седой от маслин, от ветров и камней,
Я плачу, завидя плавучий акрополь
На ветреном рейде среди батарей.
Я знаю, что здесь по стопам Гумилёва
Морскою походкой пройдёт мой катрен, –
Но что же мне делать, коль снова и снова
Я слышу серебряный голос сирен?

Он искренне любил «конквистадора» Гумилёва… Правда, был «недоступно чванлив», по замечанию художницы-примитивистки Н. Габричевской. Но не суть…

Его тут же просят прочесть свежие стихи памяти Гумилёва. Георгий Аркадьевич стесняется: «Это ведь ненапечатанное – может многим не понравиться», – «Тем более… – настаивает публика: – Здесь цензуры нет!»

Шенгели читает хорошее стихотворение, где повествуется о том, что приговор поэту писали «накокаиненные бляди». …Но что же им до того, когда им светит «вершковый лоб Максима».

– А позвольте спросить: чей это лоб имеется в виду? – скрипяще-срывающимся голосом спрашивает Белый.

– Лоб Алексея Максимовича Пешкова, – хладнокровно отвечает Шенгели.

– Как?! В твоём доме, Макс, так говорят о русском писателе?! – возопил Белый, обращаясь к Волошину: – Нет, я этого не допущу!!

– Но Вы можете жить в обществе, где писателей расстреливают! – бесстрастно парирует Шенгели.

Белый, от злости покрасневший, бегом срывается с вышки: «Я здесь не могу ни минуты, ни минуты оставаться!» – Жена Волошина – Мария Степановна – застаёт его внизу истерически швыряющим в раскрытый чемодан книги с пачками бумаг. После длительных увещеваний успокаивает фонтаном кипящего Белого.

Российские поэты и художники – народ весьма неуживчивый, – истолковывал Волошин «накокаиненный» инцидент. С каждым нужно побеседовать, надо умело дирижировать ими. Однако держались все «очень сплочённой, одной компанией». – И это спасало от бурь и стрессов.


В тексте представлены акварели М.Волошина

Источник

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks