«Граждане, здесь разбивается парк культуры! Расходитесь!..»

504

Как сказано в Екклесиасте: «Ничто не ново под луной». Когда милиционеры задерживают Алексея Навального и его сподвижников, они ничего не придумывают.

Вот отрывок из книги мемуаров искусствоведа и коллекционера Александра Глезера об открытии в 1974 г. в Москве, так называемой, «бульдозерной выставке» советских художников нон-конформистов. (Речь в тексте идет об известном советском художнике, тогдашнем нон-конформисте, Оскаре Рабине – организаторе «бульдозерной выставки». Сейчас его полотна выставлены в Третьяковской галереи и стоят миллионы долларов на аукционах):

«Путь с двумя пересадками. Пролетает незаметно. Конечная станция «Беляево-Богородское». Поднимаясь по ступенькам, замечаю группу наблюдающих за нами милиционеров. Может быть, ошибка? Мания преследования?.. Увы, нет. Двое приближаются к Рабину:

— Пройдите сюда, гражданин!

Нарушая уговор, подбегаю к Оскару, но не успеваю перемолвиться с ним и словом. Легонько подталкивая в спины, нас уводят в сторону, противоположную выходу из метро. Миновав тёмный коридор, оказываемся в небольшой комнате. За столом, ограждённым барьером, грузно восседает милицейский чин:

— Документы! — Нарочито неспешно рассматривает. И поднимает на нас свинцовые глаза: — Вы обвиняетесь в ограблении.

— Что за идиотизм?

— Не горячись, — перебивает Оскар. — Это какое-то недоразумение».

Продолжение.

Как разгоняли «бульдозерную выставку.

Александр Глезер вспоминает: «Выскакиваем на улицу. От метро до пустыря метров двести.

Трепят нервы, а там все в порядке. Мимо нас проезжает и заворачивает к стоянке машина наших американских друзей Пегги и Давида Наллов. Пегги приветливо машет рукой. Мы же прибавляем шаг. Почти бежим. Опаздываем всего на семь минут.

Все, что происходило до нашего прихода, описано в дневнике жены: «… еще издали мы увидели на пустыре бульдозеры, грузовики и машины с зелеными насаждениями. Какие-то люди в штатском преградили дорогу — Граждане, здесь разбивается парк культуры. Расходитесь! Просмотр не состоится!

— Прочь! — раздается мощный голос. — Не даете рабочим зарабатывать на хлеб!

Какая-то толстуха лихорадочно разворачивает транспорант: «Все на ленинский субботник!»

Художники стараются показать картины, однако «рабочие» вошли во вкус: у Юрочки вырвали холст и швырнули в самосвал с землей, исполненную на фанере работу Меламида и Комара переламывают пополам.

— Что вы творите? — ужаснулся кто-то.

— Они от этого только лучше станут, — последовал ответ. Они другого и не стоят!

— Вы не смеете! Мы никому не мешаем.

— Сейчас вы всем мешаете! — хладнокровно заявляет милиционер, спокойно взирая на происходящее.

Немухин тоскливо посматривает по сторонам. Его картина до сих пор завернута в бумагу. Он колеблется. Я срываю бумагу. Приближается дружинник с красной повязкой:

— Вы зачем тут сорите? Подберите! По-хорошему говорю, подберите…

Толпа прибывала. Лил дождь, и пустырь расцветился яркими плащами и зонтами. Слава Богу, наконец-то бегут Оскар с Сашкой!..

Мы с Оскаром ринулись в толпу, забыв о наших благих намерениях не давать волю нервам, и, будто отснятые крупным планом кинокадры плывут перед мною сюрреалистические, озвученные сцены…

Бульдозеры надвигаются на художников. Один из них приближается к Рабину, тяжелыми гусеницами подминает под себя картину, а сам Оскар повисает на верхнем ноже и подгибает ноги, чтобы нижним их не отрезало.

Милиционеры снимают его оттуда и заталкивают вместе с подоспевшим на помощь отцу Сашкой в синюю милицейскую «Волгу».

…Эльская влезает на огромную ржавую канализационную трубу, лежащую вдоль обочины, и поднимает картину над головой. Мгновение, и полотно летит в грязь, а Наденьке крутят руки.

Она отбивается:

— Мы всё равно не уйдём! Показ рассчитан на два часа, и два часа мы будем здесь находиться!

На Жарких накидываются трое. Пытаются повалить его на землю. Какой-то верзила тоном обиженной барышни восклицает:

— Он ругался матом! Врёт. Матом Юра никогда не ругается.

Двухметрового Рухина волокут четверо. Щегольский пиджак и брюки разорваны, заляпаны мокрой глиной.

Широко раскрыты испуганные глаза Катюши, семилетней дочки нашего друга врача Векслера. Не всё она, конечно, понимает, но что-то сохранится в её памяти навсегда.

— Убирайтесь! — орёт атлетического сложения детина, обращаясь к канадскому корреспонденту Дэвиду Леви. Щуплый Дэвид возражает:

— Я на службе. Когда советские журналисты выполняют свою работу в Канаде, их никто не трогает. Многим из них я даже помогал.

Атлет поспокойнее:

— Ладно, ладно. Выключайте магнитофон и перестаньте фотографировать.

Кристоферу Рэнну из «Нью-Йорк таймса» его же аппаратом выбили зуб. Вдобавок двое заломили ему руки, а третий бил в живот.

Майклу Парксу из «Балтимор сана» кулаком съездили по лицу.

Линн Олсон из «Ассошиэйтед пресс» силой затолкали в её собственную машину.

Щедро, налево и направо раздавали «трудящиеся» зуботычины иностранным дипломатам.

Я продираюсь к стоящему на жёлтом бугре, главнокомандующему операцией «умиротворения». Зарубежным корреспондентам он лаконично отрекомендовался: «Иваном Ивановичем». (Позже мы узнали, что это был зампреда исполкома Ленинского района Петин).

— Прекратите побоище! Остановите этих хулиганов!
Не удостаивает ответом.

— Ведь тут же иностранцы!

В маленьких глазках Петина вспыхивает ярость:

— Мало мы их били! Нечего совать нос в наши дела!

А бульдозеры, точно танки, ползут на зрителей. Охотятся за ними. Преследуют по пятам. Те отступают. Расступаются. Но не расходятся.

Однако у Петина есть ещё резервы. К полю боя подтягиваются поливальные машины. Обдавая толпу обжигающими, ледяными струями, они стремятся очистить пустырь и прилегающие к нему улицы. Люди разлетаются по сторонам, прячутся за автомобилями с дипломатическими номерами, карабкаются, как муравьи, по травяному пятиметровому откосу и бегут, бегут вниз по Профсоюзной.

Ненависть захлёстывает меня: «Фашисты!» На меня медленно надвигается бульдозер. Стою недвижно. Бульдозерист высовывает из оконца лохматую голову:

— Отойди, задавлю!

— Дави!

Рядом вспыхивает костёр, в который «торжествующие победители» швыряют картины.

Первой погибает «Композиция» Рухина.

В огне вспыхивают и гаснут кленовые листья оскаровского «Листопада». С портрета кисти Жарких протягивает тонкие руки, словно моля о пощаде, черноволосая Кристина. Из оцепенения меня выводит глухой голос Юры: — Сашенька, послушай, нужно выручать ребят!

Ему пришлось повторить дважды, чтобы я услышал его. Юра прав. Пора действовать, и он торопит: «Скорее! Скорее!»

Только теперь мы видим, что Пегги и Дэвид не уехали, а ждут нас. Непременно хотят подвезти до Преображенки.

Лишь дома мало-помалу успокаиваемся, нужно разобраться в ситуации, найти выход. Прямо на пустыре арестованы Рухин, Оскар и Сашка. Бесстрашную Надю Эльскую постеснялись брать при всех. И лишь когда она углубилась в тихую улочку, набросились по-воровски, исподтишка. Забрали также Тупицына и фотографа В. Сычева».