0_a7e1b_2e34e88f_orig

PHIL SUZEMKA:

Я шел к вокзалу. В рюкзаке лежал шмат сала, три банки варенья, фотокамера и бутылка самогона. Нормальный культурный набор сельского интеллигента. С таким набором — хоть куда.

«Москвич», было обогнавший меня, неожиданно остановился и начал сдавать задним ходом. «Бить будут», — приветливо мелькнуло в голове. Давно не мелькало. Я остановился. Из-за руля «Москвича» вылез Вовка и, широко растопырив руки, пошел ко мне, улыбаясь золотым зубом. «Обнимать будут», — мелькнуло-2.

0_a7e20_96ce1e85_orig

Обнимал меня Вовка даже не по-дружески, а как-то по-хозяйски, словно неплохого, но незнакомого коня. Пока он это делал, с пассажирского сиденья вылезла его баба и мелкими деловыми шажками двинулась к багажнику.

Однажды я с ней уже встречался. Мы тогда пили на опушке и она, как человек хорошо знающий меру, после первой, максимум, второй или третьей пол-литры сказала:

— Ну, мне больше нельзя, я на пятом месяце.

Этим она мне сразу тогда понравилась. Таких хороших женщин вообще немного.

0_a7e18_9fa5545e_orig

Мы с Володькой обнимались и любовались друг другом минуты две, а она в это время чем-то шерудила в багажнике, засунувшись в него наполовину. «Выпивать будем! — догадался я, глядя на торчавшую из багажника ситцевую попу, — не за домкратом же она туда полезла!»

Наконец Вовка почуял спиной, что всё уже готово и сказал: «Ну, давай по грамулечке за встречу!»

На дне багажника лежала газета, на ней тарелки, стаканы, на тарелках — колбаса, сало, огурцы с помидорами, в стаканах — самогон. Вовкина баба скромно стояла столбом в сторонке как придорожный метрдотель.

— В Москву? — спросил Вовка, брызгая в меня помидором.

— Угу, — кивнул я, пуляя в него огуречными семечками.

Мы вытерлись и снова обнялись.

— День рожденья у меня, — сообщил Вовка, — хлопцы шашлык делают. Поехали с нами на речку?

— Поехали, — сказал я, опять принимая стакан, — ничего Москве без меня не сделается…

— Молодец! — кивнул Володька. — Да и что там, на том вокзале делать? — на Люсю смотреть?

0_a7dfb_34bcd1ca_orig

Люся — наша местная сумасшедшая. Сто лет назад она влюбилась в проезжего геолога. Или в полярника. А, может, — лейтенанта. Сейчас никто точно не знает, а сама Люся уже и тогда не помнила. Лейтенант этих геологических полярных войск образовал с Люсей молодую крепкую семью на одну ночь. А утром уехал, пообещав телеграммой вызвать Люсю к себе на свой военный полюс.

Люся, ожидая телеграмму, сошла с ума. Сначала она ходила на почту, но там ничего для нее не было.

— Жди, дура такая! — сердобольно говорили Люсе бабы на почте.

Тогда Люся собрала котомки и пошла на вокзал. Всем встречным она объясняла, что лейтенант прислал ей билет и что она уезжает к нему с вещами. «Ну, дай вам бог богатства и детей много», — говорили встречные. Люсе это понравилось и она захотела слышать эти слова снова и снова. Так она и повадилась вечерами ходить на вокзал.

Год шёл за годом, пятилетка за пятилеткой.

— Уезжаешь, Люся? — спрашивали её.

— Билет мне прислал! — расцветала Люся, в доказательство своих слов встряхивая котомками.

— Ну, дай вам бог детей и богатства, — говорили ей.

В котомках теперь лежали старые, совсем истрёпанные вещи. Платье ситцевое, туфли-лодочки с дырявыми рассохшимися подошвами, бутылка с водой и подушка, на которой давным-давно спал одноразовый Люсин муж.

— Ну, счастливо, Люся! — по-прежнему говорили ей люди. — Устроишься — напиши.

Люся радостно кивала. Ни в лодочки эти, ни в платье с горохом она уже не влезала: старая, толстая, чего там! Лейтенант, поди, и не узнал бы. Так что даже хорошо, что Люся не помнила, к кому она каждый вечер уезжает…

— По-прежнему на вокзал ходит? — спросил я.

— А куда она денется? — ответил Вовка.

0_a7e1e_8c398d58_orig

…Я и Вовка дружим с детства. Вместе закончили школу. Вместе получили права. Вместе нас призвали в армию. Вместе мы туда и поехали.

— Смотри, как я скажу, так и делай, — предупредил меня Вовка, когда нас везли в Брянск на сборный пункт. — Без меня не дёргайся. Со мной не пропадешь.

Вокруг играли гармошки и гитары. Электричка раскачивалась больше чем надо. Наливали даже машинистам. Наливали ментам, которые подсаживались нас успокаивать. Менты быстро успокаивались и, плюясь в рации, кричали начальству:

— Да спокойно всё, говорю!  Именно шо общественный порядок. Нормальные хлопцы, в армию едут! Почему стакан? Кто трезвые? Я — да, они — по слегка. Тарасов сменился. Я — грамулечку тока! Грамулечку, говорю, я ж при оружии. У машинистов? — был! — там  тоже в рамках всё…

…В деревнях, разбросанных по нашим лесам, приняты две дозы: стакан (двести граммов) и грамулечка. Грамулечка — это полстакана. Но сколько это получается в граммах — не всегда понятно.

При этом стаканами пьют одни конченные алкоголики. Мы (я и остальные) пьём только грамулечками. Пишется через одно «мэ». «Стакан» пишется через одно «нэ», но стаканами пить —  ни себя, ни людей не уважать.

0_a7e15_29b588f1_orig

***

В Брянске нас собрали больше трёх тысяч человек. Вернее, не человек, а призывников. В моё время считалось, что пацан должен обязательно отслужить в армии. Без этого никуда. Во-первых, партизанский край, «шумел сурово брянский лес» и всё такое. На девятое мая разборки партизан с полицаями доходили до драк.

— И вот, деточки, — рассказывал пионерам какой-нибудь дед, — собрались мы, народные, будем так говорить, мстители и пошли прочёсывать с немцами лес, потому что сволота эта, будем так говорить, враги народа, последних коров с хутора увели у мирных, будем так говорить, жителей…

— Сука! — тряся палкой, вырывался из толпы другой дед.  — Хто это тут, будем так говорить, мститель?! Ты ж самый полицай тогда был!

— И правильно! — огрызался первый выступающий. — А скотину с хутора уводить — это как? Сидят, главное, у себя по землянкам и колхозное добро жрут! А мы порядок обеспечивай! Скажи спасибо, я тебя не пристрелил тогда! Хорошо, немец не дал…

0_a7e0a_c0c372f4_orig

При таких раскладах не служить в армии было нельзя. Могла «постигнуть суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». Короче, люди б не поняли. И если на «суровую кару» еще было наплевать, то «презрение трудящихся» тому, кто не служил, было обеспечено на всю жизнь.

— Получается, их хлопца в армию не взяли, — озадачивался сосед. — А ён к моей дочке через забор лазил. Теперь во и не знаю, больной, наверное. Получается, детей не будет. Дочку попытать, что ли? Паразит! Получается, не стоѝт у его…

Вот только непонятно, почему для того, чтоб выяснить «стоѝт? — не стоѝт?» надо было два года торчать в армии, которой, вообще-то, от этого самого «стоѝт» только одни проблемы и сильный расход брома на душу населения. Может, Родине просто было надо, чтоб оно там «настаивалось» на случай войны? Хрен поймёшь эту Родину с её армией и презрением трудящихся!..

0_a7e13_2e601bda_orig

…Меж толпами призывников по плацу бродили офицеры, опиравшиеся на менее пьяных сержантов. В мутных глазах офицеров навек были впечатаны таёжные туманы и беспроглядная мгла северных гарнизонов. Два раза в день нас строили и офицеры начинали выбирать себе солдат. Мгла из глаз офицеров никуда не девалась, только густела к вечеру, как мгле и положено.

Когда первый раз прозвучали моя и Вовкина фамилия, я было задрал ногу, чтоб выйти из строя. Но Вовка, стоявший сзади, тут же меня ухватил за штаны.

— Ты куда?! — прошипел он. — Не видишь, это подводник! На хер нам надо три года под водой сидеть?! Мы ж не тритоны…

Я опустил ногу, а он, успокоившись, сказал:

— Дождёмся водителей, тогда выйдем. Какой подводный флот?! Пойдём в один полк, будем на грузовиках гонять. Стой спокойно, я скажу, когда надо…

Я кивнул. В детстве мы хотели стать космонавтами. Потом лётчиками. А сейчас явно шло к чему-то еще более простому. Лучшую из возможных при таком раскладе перспектив Вовка называл «на грузовиках гонять». Меня он уверял, что это — практически то же самое, что быть истребителями.

0_a7e10_eace6d40_orig

Четверо суток мы просидели в Брянске. За нами приезжали химики, танкисты, артиллеристы, моряки и железнодорожники. Заглядывали лётчики и шлялись ракетчики. Водительских эмблем ни на ком не было. Трое суток нас раз за разом вызывали, а на четвёртые взяли и вычеркнули из списков, как непонятно куда пропавших.

— Может, по рублю и в армию не пойдём? — предложил я.

— Ждать надо, — сказал Вовка.

— С твоим терпением надо было сразу к снайперам записываться, — заметил я.

К концу четвёртого дня два сержанта вывели на помост офицера-автомобилиста и прислонили его к микрофону. Офицер взял микрофон в рот и командирским голосом сказал слово «Ы-ы-ы!» После этого сержанты аккуратно сняли его с микрофона и сами огласили список.

— Идём! — толкнул меня Вовка. — Это они!
— Нас же не назвали, — на всякий случай предупредил я.
— И не назовут теперь. Идём, пока не вышли те, кого они тут назвали.

Сержантам мы сказали, что фамилии в списке перепутаны.

— Записывайте как надо! — сказал им Вовка. — А то сами пишете не пойми что, а людям разбирайся с вами потом…

0_a7e06_f2bbfbf6_orig

Так я попал в водители, а не в танкисты и не в подводники. Хотя два каких-то матроса с Камчатки бродили ночами по спортивному залу, в котором мы спали. Они наливали нам портвейн и наперебой зазывали к себе.

— Подводная лодка — это ж романтика, — говорили матросы. — Это сплошные кругосветные путешествия. Знаете, где мы с Витькой были? — не поверите! В Тихом океане! На Гаваях! В Адриатике! На Канарах! На Карибах! А? Пойдёте?

— На чём были-то? — спрашивали мы.

— На подводной лодке, — говорили матросы, — на чём же еще!

— Наверх всплывали? — спрашивали мы.

— Один раз. Ночью в середине океана! — строго объясняли матросы. — Лодка секретная, чё вы хотите!

— Да пошли вы на хер с такой кругосветкой! — говорили мы, но портвейн пили.

Пили в меру — грамулечками, так что для очередной кругосветки матросам удалось наловить только тех, кто пил стаканами. Сами же подводные романтики лили в себя «Три Топора» и «Кавказ» прямо из горла и никакой меры в том не чуяли. Ослабли в своих кругосветках.

Когда ж они поволокли к воротам сборного пункта десятерых ненормальных, которые, в свою очередь, несли их офицера и — отдельно — его фуражку, остальные три тысячи человек вздохнули свободнее.

***

…Сержанты-автомобилисты спросили, есть ли у нас водительский стаж.

— Есть, — сказал Вовка, — пиши: я две недели ездил на ГАЗ-51.

Сержант записал.

— А ты? — спросил он у меня.

«Глянь! Даже не проверяют ничего!», — удивился я, а вслух сказал:

— Полтора года междугородних перевозок. Зил-130, потом Камаз, — и, подумав, добавил: — с прицепом…

Прицеп сделал своё дело. Когда нас привезли в Минск и мы привычно взялись за свои грамулечки, меня выцепил какой-то майор и тихо спросил:

— «Волгу» водить умеешь?
— «Волга» что — вертолёт, что ли? — нагло ответил я вопросом на вопрос.

Майор кивнул и так же тихо сказал:

— Стой здесь. Заберу твои документы, потом тебя. Пойдёшь в штаб округа. Генерала возить.

И исчез.

— Чё ему надо? — спросил Вовка.
— В штаб округа забирает, — сообщил я, — говорит, генерала возить буду.
— Не вздумай выходить, — предупредил Вовка, — пошёл он со своим генералом! Нам в один полк надо, на грузовиках гонять.

Я привычно спрятался. Через полдня пришел другой майор и опять спросил про «Волгу».

— Много вас тут, — сказал я майору и повторил на всякий случай, — много. А я один… В штаб округа, что ли, опять?

Майор посмотрел на меня с интересом:

— Штаб шестой гродненской армии. Генерала возить. Не уходи никуда, я — за документами.

Я опять не вышел. А к вечеру меня разыскал какой-то капитан.

— «Волга»? — спросил я уже привычно. — В штаб, поди?
— Вообще-то, «уазик», — удивился капитан. — И не штаб, а комендатура.

На этот раз я отказался слушать песню про «в полку на грузовиках гонять».

— Ставки падают, — сказал я Вовке. — То майоры были, а то капитан. То «Волги», а то «уазик». Я так досижусь до того, что мне и велосипед не дадут. Или вообще из армии выгонят. Скажут — привередливый попался.

— Ладно, — согласился Володька, вытаскивая бутылку. — Давай тогда по грамулечке и попрощаемся.

Той же ночью мы встретились на виадуке в Бресте: меня вели в комендатуру, а его — в знаменитую крепость. Вовке дали ГАЗ-66. Мне — ГАЗ-69, «Волгу» М-21, «Волгу» М-24 и, до кучи, еще мотоцикл с пулемётом. «О то ж!» — сказал я сам себе, опасливо цапая пулемёт.

Армия обладает одной замечательной особенностью. Пока ты там, кажется, что вокруг тебя нет ничего интересного, всё уныло и вся жизнь определена до минуты. Один мой знакомец, отслужив какое-то время, прислал письмо: «Я тут решил вести дневник. Три дня вёл, потом написал на месяц вперёд, теперь сижу и удивляюсь своей прозорливости».

Но когда к тебе приходит твой светлый дембель, выясняется, что за два года было столько интересного и разнообразного, что непонятно, почему ты этому не радовался в своё время. Удивительное место армия! Совсем гиблое…

…Два года мы с Вовкой служили в разных местах одного гарнизона, иногда встречаясь в гарнизонных караулах за тайной грамулечкой. И вот теперь встретились за нею опять. Я сел за руль «Москвича» и мы поехали на речку. Свой рюкзак я кинул в багажник.

***

На большой поляне у речки стояли палатки, горели костры, а в центре грудились трёхлитровые банки с самогоном и огурцами, валялись помидоры, пучки зеленого лука, снова банки с самогоном, хлеб, колбаса, бутылки с самогоном, селёдка, сыр, большая фляга с самогоном, стаканы с самогоном и сиротливая бутылка водки. То есть, всё то, что в обиходе называется словом «шашлык». Шурпу, кстати, мы делаем примерно из тех же ингредиентов. Пельмени — тоже.

Недалеко от палаток, возле обрыва, стояли машины. У костров суетились люди, периодически отходившие к самогону и снова возвращавшиеся к кострам. Мы выпили несколько раз по грамулечке за знакомство. Несколько — потому, что я не сразу всех запомнил, да и вообще «несколько» — это по-любому лучше, чем «один раз».

— Пока при памяти, — сказал Вовка, — покажи билет.

Я показал.

— Пока при памяти, — сказал Вовка, — сам тоже запомни: надо его поменять на два часа ночи.

— Поздравляю с днем рождения, — сказал я, — и с Первым Мая тоже.

— Правильно! — кивнул Вовка. — Спасибо, что помнишь. Международный день. Пока при памяти, пойдём по грамулечке? И, кстати, надо кого-то послать за билетом и еще всем сказать, что поезд в два часа, а то я себя знаю…

Какой-то хлопец сел за руль, на ходу допивая очередную грамулечку и уехал через лес на вокзал. А мы пошли наливать и закусывать шашлык.

Хлопец вернулся через час с ментами.

— Этот, — сказал он, показывая на меня.
— Документы! — потребовали менты.

Я показал.

— Этот! — удовлетворенно сказали менты, сверив данные. — Ну, давай по грамулечке за твой отъезд. Если что — мы потом на вокзале будем. Заходи, у нас там в дежурке есть ещё…

— Ну, что на вокзале? — спросил Вовка у хлопца.
— Да нормально всё, — ответил хлопец, — Люся ходит, а так — тихо. В кассе выпивают.

В час ночи Вовка сказал:

— Пора! Ты, пока при памяти, скажи мужикам «пока», а я пойду машину разверну.

***

…Спелая луна висела над лесом. Яркие лунные дорожки пересекали речку Нерусса. По ним можно было ходить туда и обратно, что некоторые и пытались сделать. Волки на том берегу пели песню про Владимирский Централ. Люди на этом берегу нестройно подпевали, не обращая внимания на сову, которая, кудахча, ногами пинала к кустам помидор.

Неподалеку в темноте взревел двигатель и почти сразу же вслед за этим раздался громкий всплеск воды и двигатель, булькнув, умолк. Волки разом бросили петь. Сова с сожалением оставила свой помидор и пешком направилась к берегу.

На обрыве лежало бревно. На бревне сидел Вовка. Мокрый. Я знал, что такие мокрые вовки добываются непосредственно из рек и озёр.

— Поехали? — спросил я.
— Поехали, — согласился он.
— А машина где?
— Нету машины, — сказал Вовка.

Мы с совой оглянулись. «Ух!» — сказала сова. «Москвича» действительно не было. Вовка встал, вылил из карманов воду и снова сел на бревно. Я подошел к обрыву. Из глубины на меня жалостно смотрели две желтых фары.

— Хозяин! — позвали фары.
— Вовка! — повернулся я. — Они ещё это…

Вовка махнул рукой. Щуки в лучах света начали подтягиваться на общую панихиду, перекусывая по пути, чем бог послал. Фары, всё поняв, несколько раз печально мигнули и погасли.

Сова вернулась к помидору. Волки ушли на заготовки зайцев.

— Хоть раз в жизни день рожденья как человек отметил, — неожиданно сказал Вовка.

— А машина? — спросил я, понимая, что в багажнике остались мои вещи.

— Не бери в голову, — сказал Вовка, — завтра достанем. Давай, пока при памяти, по грамулечке и хлопцы нас отвезут до хаты.

…В жизни не помню другого такого начала мая! — косой снег с дождём, ветер срывает крыши, а мы с Вовкой сидим за столом у него дома, со страхом глядя за окно и понимая, что нам сегодня надо достать со дна речки машину. Потому, что иначе, как правильно заметил Вовка, «она вся мокрая будет».

— По грамулечке и поедем мужиков собирать, — сказал Вовка, кладя телефонную трубку на рычаг. — Я договорился. Хочешь, вместе на «Днепре» моём поедем, хочешь — я  на «Днепре», а ты на «ЧеЗете». Не разучился на мотоцикле еще?

— Не разучился, — ответил я, — но пускай «ЧеЗет» лучше в гараже стоит. Оно мне надо по такой погоде?

— Тогда еще разок за Паску и поехали, шоб засветло управиться, — предложил Вовка, разливая.

В тот год Пасха (по-нашему, по-местному — Паска) пришлась на самый конец апреля. Потом само собой наступило 1 мая. Обычно хоть какой-то перерыв бывает, а тут получалось, что самогонные аппараты даже никто не выключал. Смысла не было.

Мы выпили и поехали на «тот край» за краном. Крановщик, держась за сердце, лежал у себя в хате, бессильно повторяя одно и то же:

— О то ж я глумной! Ну, оно мене надо ж было так пить?! Шо ж за идиотство-то! Да шоб эту водку уже черти побрали!

Слушая его слова, по хате с весёлым оскалом носилась бабка, разгребавшая остатки двухдневного праздника.

— Так табе и надо, ирода кусок! — удовлетворенно гавкала она в сторону страдальца. — Вот подохнешь со своей водки, нихто об тебе и не поплачет! А я — дак и обрадуюсь даже…

— Не нуди! — крикнул крановщик. — И так помираю через эту Паску, хто её токо выдумал, падлу!

— Христос Воскрес! — сказали мы с Вовкой, вытирая у порога ноги.

Крановщик с бабкой разом замолкли и уставились на нас.

— Дак это.., — сказала наконец бабка, — здоровьте, хлопцы! Садитеся пока, я щас соберу быстро…

Она вернула на стол самогон, который только что убрала оттуда, и начала расставлять миски с холодцом, салом и солёными огурцами.

— Иди уже выпей с хлопцами грамулечку! — крикнула она крановщику. — Шоб руки за рулём не дёргались! Как лекарство иди выпей…

Мы сели за стол и разлили лекарство по стаканам.

— По грамулечке, Володь, — сказал крановщик. — А то шо-то в себя никак не приду…

Через двадцать минут и четыре подхода к грамулечке он, наконец, превратился в самого в себя — весёлого и радостного, а Вовка встал из-за стола:

— Мы до Петьки, а ты тогда давай заводи и подъезжай.

Водитель грузовика «Урал-375» Петька сидел у себя в кабине и грыз огурец. На сиденье рядом с ним валялся похоронный венок.

— Кинь его в кузов и садись на его место, — сказал мне Петька.

— А чё ты его возишь? — спросил я.

— Дак мне ж, вроде, как на похороны надо было, — объяснил Петька, — а тут Вовчик позвонил, я и отказался. Нехай без меня хоронют. Надо Вовчику помогти.

— Что за похороны? — спросил я, забираясь на место венка.

— Да это… Тоже, знаешь, глупяки какие-то, честное слово! — взялись под Паску кабана смолить. А лампа у их самодельная. Короче, пыхнуло, сгорел кабан, хата и четыре человека людей. Во так во! Будешь грамулечку?

Он открыл бардачок и выволок оттуда бутылку со стаканом. Мы выпили.

— Хорошая, — крякнул Петька, отряхивая стакан. — Тёща у меня вообще золотые руки. Там шо-то лимон, трава какая-то, кора дубовая… Говорю ж, золотая женщина, если б не башка её дурная да характер проклятый. Сука, еле нашел, где прятала. Понемногу отливаю, а то заметит. А как хозяйка — очень прямо, знаешь, радуюсь. Нá тебе огурец. Тоже она солила. Если б вот не хозяйка, удавил бы прямо…

Вовка снаружи открыл дверь кабины и озабоченно спросил:

— Аквалангиста не было?

Я было подумал, что ослышался.

— Нет ещё! Обещался придти, — ответил Петька, — сказал, ласты ищет.

Я подумал, что на этот раз я точно ослышался.

— Ну давай тогда сначала твоей, потом моей, — предложил Вовка, забираясь к нам и выкладывая бутылку на сиденье. — Чего она там мне завернула, я и не глядел еще?… Сало… огурчик… Яйца будете? Лук… Соль забыла, поди? Глянь, точно забыла! Вот хоть что ты с ей делай, а мозгов не прибавишь.

— Соль есть, — Петька выволок из бардачка коробок с солью и уже початую нами бутылку.

Он повернулся ко мне:

— Держи, я налью.

Мы опять по очереди выпили и Петька опять отряхнул стакан.

— Твоя крепче, — сказал Петька. — На калгане твоя?
— Обе хорошие, — покладисто отозвался Вовка. — Моя на золотом корне.
— Я ж чувствую — полезная, — сказал Петька, грызя лук.

В дверь постучали. Я посмотрел в стекло и решил, что теперь окончательно допился: в луже возле машины стоял аквалангист и дружелюбно моргал на меня через маску.

Сознайтесь, вы когда-нибудь видели живого аквалангиста? Настоящего: в гидрокостюме, с баллонами за спиной, в этой  их стрёмной жилетке, куда они распихивают свои свинцовые чушки и другую непонятные надводному обывателю фигню? В настоящей маске и с загубником, в ластах и с подводным ружьем в руке? Ведь точно видели! Сто процентов, он вам где-то попадался.

Но видели ли вы его так, как видел его я: в луже, возле грузовика, в снег с дождём, стоящим под берёзкой, с куском колбасы в руке? Доводилось ли вам видеть, как следы от ласт,  отпечатавшись в грязи, уходят за ржавый трактор и потом окончательно теряются за ларьком с надписью «Пиво и Шиномонтаж»?

Не будь самого аквалангиста, никто бы при взгляде на эти следы не удержал бы меня от мысли, что это моя личная жаба приходила за мною, наследила и смылась.

Но, в отличие от меня, Вовка аквалангисту не удивился, а обрадовался.

— А, пришёл? Молодец! — сказал ему Вовка.

— Космонавт не придёт? — на всякий случай спросил я, но Вовка уже выпрыгнул из кабины.

Я вылез за ним.

— Холод собачий какой! — пожаловался аквалангист, по-гриппозному хлюпая обглоданным загубником. — Давайте мы, хлопцы, это… по грамулечке для разгона, не?

Он повернулся и я увидел, что меж двух баллонов с воздухом у него резинкой была закреплена на спине бутыль с самогоном.

— Сымайте её, — сказал аквалангист. — Засовывать я научился, а доставать, сука, неудобно.

Мы выпили, он повернулся, опять сунул бутылку за спину, поднял маску, откусил колбасу и снова опустил маску на лицо.

— Лезь в кабину, — сказал Вовка, — помёрзнешь.
— Не, я в кузов, — жуя под маской колбасу, сказал аквалангист.
— Дак дождь же в морду!
— Дак а я в маске, — сказал аквалангист и полез в кузов, скребя ластами по борту грузовика.

Первый раз в жизни я видел аквалангиста-бомжа. Гидрокостюм на нём был драный и свисал клочьями. Воздушные трубки были обмотаны синей изолентой, а маска — треснувшая.

Ласты, понятно, были грязными и он их обтёр об колесо «Урала», как обтирают сапоги о вбитую у порога скобу. Но всё равно ласты оставили на борту грузовика свои странные жабьи следы.  «Кикимора, а не аквалангист, — подумалось мне, — таким в болоте самое место».

— Воздух он набивать ездит в Брянск, — объяснял Володька, — только у него там что-то травит и если два дня не нырять, надо обратно в Брянск ехать. А тут холодина такая, куда ты нырнёшь! Хорошо ещё мы машину утопили, так ему хоть повод воздух использовать. Праздник, считай, у человека.

За нашими спинами, в кузове, даже сквозь шум «ураловского» двигателя был слышен дробный стук. Я обернулся и посмотрел в заднее окошко. Аквалангист сидел на борту, вцепившись в него синими руками.

Ветер, гулявший по кузову, топотал ластами по настилу так, будто это игрушечному зайцу поменяли Energizer. Ветер и ветки лупили аквалангиста по маске. Ему было по фигу. Перед ним валялось подводное ружьё с торчащей из него стрелой.

— А ружьё зачем? — спросил я. — Рыбу бьёт?

— Не! — ответил Володька. — Какая рыба! Для такого ружья рыба крупная должна быть, а у нас одни караси.

— Говорят, он с того ружья лося один раз убил… — обмолвился Петька.

— Да ладно тебе, — лося! — отмахнулся Вовка. — В ластах лося не догонишь.

— Ну да, — пробормотал я. — Лось, поди, от разрыва сердца умер. Если б я аквалангиста в лесу встретил, то и я б на месте подох, не то что лось.

— Да хорош уже! — прервал нас Петька. — Володь, дотянись до бардачка, давайте по грамулечке, пока при памяти…

…Грузовик и кран остановились у обрыва. Мутная, не до конца просветлевшая после паводков Нерусса несла воду через затопленные коряги и прибрежные кусты.

— Ничего не понимаю, — удивился Володька, глядя с обрыва в воду. — Вот тут же упал! Куда она делась-то?

«Москвича» действительно не было видно.

— Надо лезть! — решительно сказал аквалангист. — Петь! Привязывай меня к фаркопу! Володь, давай по грамулечке: у меня в этом году первое погружение.

Мы выпили, Петька привязал аквалангиста веревкой к грузовику и тот полез в воду.

— Ружьё оставь! — сказал Володька. — Там лосей нету!

Из леса вышел какой-то дед и направился к нам. Петька держал верёвку. По речке пошли пузыри.  Вовка пытался вынуть руку из трехлитровой банки с огурцами. Рука не вынималась.

— Разбей об колесо! — посоветовал Петька.
— Огурцов жалко, — сказал Вовка, продолжая стряхивать с руки банку.

— Здоровте, хлопцы! — сказал подошедший дед, пожимая нам руки. Вовкину руку он пожал чуть выше банки. — Шо вы тут шукаете?

— Машину утопили, — признались мы.
— Давно?
— Вчера.
— А упала где?
— А во тут во прямо.

— Ну, ладно, — спокойно сказал дед и уселся на бревно. — Нема её тама, шоб вы знали.

Из речки выполз аквалангист.

— Яма — восемь метров оказалась, — сказал он, снимая маску. — А машины там нема.

Мы повернулись к деду.

— Я и кажу, нема, — повторил дед. — Снесло.
— А где она? — спросил Вовка, оставив банку в покое.
— Грамулечку нальёшь? — прищурился дед.
— Петь, наливай! — сказал Вовка.

Мы выпили и дед попробовал снять с Вовкиной руки банку.

— Огурец выпусти, — посоветовал он.

Володька послушно разжал руку, огурец плюхнулся в рассол и банка слезла с руки. Дед наколол огурец на веточку и выволок его из банки.

— С огурцом никогда не сымай, — заметил он. — Всегда без огурца именно…
— Батя, а машина-то где?

Дед встал на обрыв и минуты три изучал речку, грызя помятый Володькой огурец.

— Тама! — наконец протянул он руку к тому берегу.
— С откудова она там? — удивились мы.

— Речка такая, — пожал плечами дед. — Я на ейных берегах всю жизнь прожил.

— Значит, пока при памяти и пока воздух не кончился, надо быстро выпить и опять лезть, — сказал аквалангист, а Петька снова по разу налил всем, включая деда.

Дед Потап, как он сам сказал, прожил на Неруссе всю жизнь. Уезжал он из дома, по его же словам, только один раз — в сорок втором.

Поездка была долгой, но не сильно далёкой. За что-то обидевшись на немцев, Потап переехал Неруссу, выкопал на том берегу землянку и прожил в ней целый год, пока в сентябре сорок третьего не вернулись наши.

— Партизанил? — спросил я.

— Можно сказать и так, — кивнул дед. — То кабана подстрелю, то корову чью-нибудь, то гусю шею сверну. Рыбу гранатами ловил. Хорошо жил. Медаль во недавно дали. В военкомате сказали, — как народному мстителю. Я ж тут многим тогда отомстил. Грех жаловаться. Нальешь еще?

…Из трёх разных омутов мы вытащили отдельно «Москвич», отдельно — запасное колесо, и еще отдельно — мой рюкзак с  культурным набором сельского интеллигента.

Все точки указал дед Потап, каждый раз настраивая глаз грамулечкой и огурцом. Паспорт, лежавший в рюкзаке, речку выдержал. Салу с вареньем и самогону тоже ничего не сделалось. Пропала только фотокамера. А из военного билета смыло присягу. Начисто. Как и не было её там.

***

Вечером, перед тем как отправлять меня на вокзал, Вовка сказал:

— А вот теперь, чувствую, имеем право не по грамулечке выпить, а по стакану. Что скажешь?

— Такой день! — согласился я.

— Тем более, день рожденья-то у меня еще два дня продолжаться будет, — привел Вовка дополнительный аргумент.

— Главное, к вагону меня прислоните, — попросил я, — а дальше сам уже как-нибудь…

— Лучше проводнику отдадим, — сказал Вовка, — не переживай, я так часто в Москву что-нибудь передаю.

***

Луна светила над станцией. С неба в громкоговоритель что-то гавкали. Что именно, я не понимал. Я и трезвый-то никогда не понимаю, что они друг другу говорят, но от этого сразу начинают гудеть и двигаться тепловозы.

Я стоял, держась за столб.

— Да отпусти ты его, — говорил мне Володька. — Неудобно. Люди скажут, что мы меры не знаем. Некрасиво.

Из темноты выплыла бесформенная неуверенная фигура с сумками.

— Уезжаешь, Люся? — спросил я.
— Билет мне прислал, — сказал Люся, показывая на сумки.
— Ну, дай вам бог… — привычно кивнул я.

***

Прошло много лет. Много чего случилось. Вовка, например, перестал ездить на «Москвичах». Теперь он ездит на «Лексусах» потому, что они никуда не падают. Он развелся с той женой и женился на этой. Эта лучше. Лично мне она родила крестника. Поэтому Вовка теперь мне — кум. Ну, и я ему кум получаюсь. И крестник, пока не выучил слово «крёстный», тоже звал меня словом «кум». Так короче и «рэ» говорить не надо.

В общем, всё как надо. Вот только Люся, кажется, померла. Не видно её чего-то на станции. Оно, правда, и возраст уже тоже, но всё равно жалко. Так и не уехала она к лейтенанту.

А дед Потап жив. Ругается. Говорит: «Не мои б годы, я б с такой властью опять бы партизанить взялся. Тут еще много кому отомстить можно. Немцев на них нема!»

Такие дела у нас. Главное, я смотрю, вроде, опять Первое Мая надвигается, так что надо будет снова выпить пару грамулечек за Вовкин день рождения. Стаканами мы с ним не пьём. Мы и тогда стаканами редко пили. Стаканами — это ни себя, ни людей не уважать. А грамулечку можно. Ключи все куда-нибудь попрятать и можно. Это я прям первого числа с утра обязательно…

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks