i

Владимир Ганин:

Россия в дрейфе

 

Я открыл глаза и понял, что лежу в снегу на спине, в валенках на босу ногу и нагольном тулупе. Холода не чувствовал. Наоборот, было уютно и тепло.

Где-то рядом в морозном воздухе раздалось легкое металлическое позвякивание, потом — тяжелый вздох и хруст снега, как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Я повернул голову: все вокруг тонуло в серых утренних зимних сумерках. В нос ударил терпкий запах конского пота. Лошадь метрах в десяти от меня еще раз вздохнула и вскинула голову, звякнув удилами. В ответ тоже звякнуло. Я присмотрелся и разглядел еще с полдюжины. Все, кроме одной, были под всадниками. Те сидели неподвижно и молча, слегка ссутулившись и опустив покатые плечи, из-за которых торчали похожие на антенны длинные пруты.

Неподалеку от всадников, ближе к курятнику, стоял дельтаплан. Из его недр негромко доносился хит Алены Апиной American boy. Место пилота было пусто. Но в пассажирском кресле сидел мужчина. На моложавом, сияющем неосознанным счастьем лице играли блики света, отбрасываемые дисплеем планшетника в его руках. Пассажир беззвучно пел и тряс плечами в такт музыке. Просто плечами не получалось, и он помогал им всем телом, отчего в том же ритме мелко сотрясался весь летательный аппарат. При этом пассажир имитировал управление дельтапланом, крутя планшетником, как рулем, иногда отрывая от него правую руку, чтобы переключить воображаемый рычаг коробки передач. Вдруг он оставил забаву и склонился над планшетником, бормоча себе под нос:

— Сижу в дельтаплане. От пропеллера толку мало. Его надо разместить под сидением пилота. Тогда проветриваемость будет лучше.

Для убедительности он помахал перед носом планшетником, разгоняя воздух.

— Чертовщина какая-то, — подумал я и постарался вспомнить хоть что-то, что бы вписывалось в логику происходящего. При этом я отлично понимал, что нахожусь где-то на задах собственного двора, рядом с курятником, и прекрасно помнил, как попал сюда.

Когда с шипением кончилась пленка с записанным десяток лет назад обращением президента по случаю Нового года, и куранты начали отбивать последние секунды Старого, я, произнеся тост, извинился перед присутствующими, встал из-за стола и отправился поздравить кур, а заодно потоптать их, как это делает зять Николай, чтобы те чаще несли яйца. Прием достаточно простой, но, как утверждает он, весьма эффективный. Надо просто легонько прижать курицу ногой к земле, та подумает, что на нее обратил внимание петух и в полной уверенности, что понесла, снесет яйцо.

До курятника я, судя по всему, не дошел. Но, поскольку вся компания вместе с дельтапланом и лошадьми расположилась в непосредственной от него близости, я тоже был где-то рядом. Но почему не в курятнике? Или, если угодно, почему не вернулся за праздничный стол?

— Пингвины выглядят невыспавшимися, — обращаясь к планшетнику, между тем бубнил пассажир. — Они испытывают дискомфорт, — Надо подумать об отмене, кроме зимнего, также и летнего времени. Это будет гораздо комфортнее для пингвинов.

Я догадался, что пассажир пишет в «Твиттер». Тут он отложил планшетник и начал просто рассуждать вслух:

-Пингвины привыкли каждую весну и осень переводить стрелки часов, и теперь ругаются, потому что нечем заняться каждый последний выходной марта и октября. Нарушился их биоритм, это их раздражает, они либо просыпают на рыбалку, либо просыпаются рано и не знают, куда себя деть, пока рыба спит. Ну, я уж не говорю о самих несчастных рыбах, которые не понимают, почему пингвины приходят на зимнюю рыбалку в летнее время.

Пассажир удовлетворенно замолк и опять затряс плечами. На этот раз под «Бухгалтера».

Один из всадников подал лошадь вперед и подъехал к дельтаплану.

— Ребята отдыхают, — сказал он.

— Если не следить за здоровьем, современные нагрузки практически ни один организм выдержать не может, – произнес пассажир. — Надо стараться сохранять спокойную атмосферу и пить много китайского чая!

Всадник что-то тихо пробормотал, но пассажир, похоже, отлично расслышал, поскольку живо отреагировал:

— Ненормативная лексика — это часть нашей культуры, и мы её используем иногда. Я тоже. Но, в отличие от твоей, моя реплика будет уже не реплика, а приговор. Реплики у вас, а все, что я говорю, — в граните отливается.

Он откинулся на спинку кресла и победно посмотрел на собеседника. Тот подал коня еще ближе и, наклонившись к пассажиру, что-то шепнул ему на ухо.

-Да, — сказал пассажир, — можно и без денег рожать, но лучше с деньгами. Хотя, вообще-то, согласен: коррупция подрывает доверие граждан к интересам власти.

— Интересы власти – понятие субъективное и потому внеправовое, — произнес всадник. — Так же, как и интересы общества. Поэтому конфликт здесь неизбежен и предопределен объективно различным толкованием содержания и формы всего того, что мы понимаем под интересами.

Все это время всадник находился ко мне спиной, и я не мог в деталях разглядеть его. Но повадки, то, как он управлялся с лошадью, выдавали в нем опытного наездника. Более того, он и лошадь выглядели как единое целое, живущее и движущееся в едином ритме и полном согласии с какой-то общей для обоих природой. Когда всадник говорил, лошадь в нужный момент расставляла акценты, кивая головой и прядая ушами.

— Если я ем исключительно рыбу, — продолжал всадник, — это не значит, что именно она предмет моих притязаний. Рыба в данном случае лишь форма, в которую облечен мой интерес к фосфору. Власть же толкует этот случай однозначно и узко, рассматривая именно рыбу как фактор разрешения конфликта. И то, что сейчас происходит там, — всадник вместе с конем дали понять, что имеют в виду курятник, — ни что иное как веское доказательство существования конфликта интересов между нами и властью, которая полагает будто северная треска — это и есть наша биологическая потребность, а ее количество и доступность — лучший аргумент в дискуссии о возможности утверждения прав России на Арктический шельф.

Рассуждай власть иначе, мы, вероятно, смогли бы договориться. В ситуации же, которую мы имеем, у нас нет иного выхода, как предъявить права на свою долю в общем объеме интересов власти.

Всадник замолк, а лошадь под ним одобрительно фыркнула и, приподняв хвост, исторгла на снег кучку навоза.

— Когда я еще был нормальным, обычным человеком, — чуть поморщившись, горячо начал пассажир, — я уже пытался договориться с ЕБРР о совместной реализации одного крупного инновационного проекта в рамках наших национальных интересов. При этом я учитывал, что каждая демократия исторична и национальна. Мы разработали комплекс предложений с учетом, этого обстоятельства. Но в силу того, что разница во времени с Лондоном составляла два часа, понимания не нашли.

Полагаю, временной фактор в наших с вами отношениях такого значения не имеет, тем более, что вскоре он вообще перестанет существовать. Вопрос лишь в том, насколько широко простираются ваши аппетиты по отношению к нашим интересам в северных широтах.

— Я бы не сводил все к северным широтам и нашим аппетитам, — перебил всадник. – Проблема в том, что обнаруженные на текущий момент запасы фосфора внушают озабоченность по поводу нашего будущего вообще. Мы осознаем реальность грядущего фосфорного кризиса и выступаем за принятие серьезных мер по сохранению этого важного химического элемента. И в этом дискурсе арктическая треска не самый веский аргумент.

— Я, конечно, — пассажир опасливо бросил взгляд на курятник, — могу поговорить с Нурсултаном о среднеазиатском варианте. Но после успешного завершения миссии в Арктике.

— Это хорошая мысль, — согласился всадник и повернул лошадь обратно к группе дремлющих товарищей.

Пассажир же, опять мельком взглянув на курятник, снова склонился над планшетником.

Я в который раз попытался осознать происходящее, но поначалу не смог выдвинуть ни одной версии, кроме той, что я пару раз проезжал мимо Крыжополя и даже несколько раз бывал в Семикоракорах. Еще раз сосредоточившись, вспомнил, как, в кромешной тьме дошел до курятника и, почти уже открыв его, услышал надвигавшийся сверху рокот. Как обернулся и поднял голову, стараясь встретить взглядом то, что вот-вот должно было появиться из-за двухметрового забора, огораживающего двор от внешнего мира. И в этот момент над оградой вознеслись перемахивающие через нее тени, а следом за ними на меня с ревом обрушилась огромная двуглавая птица.

Судя по всему, я легко отделался, поскольку не испытывал никаких болезненных ощущений кроме любопытства, удовлетворить которое вознамерился до конца. Поэтому и перевел взгляд на курятник.

Дверца отверстия, через которое куры попадали наружу и обратно, была приотворена, и из небольшой щели  на снег падала узкая полоска света. С чего бы это? Ведь зимой лаз обычно закрыт, и куры целые дни проводят внутри. И только в оттепель его отворяют, чтобы они могли прогуляться.

Из курятника доносились невнятные звуки, похожие на голоса Я подполз ближе и замер, прислушиваясь

-Ну, ты чо, пингвин, не понял? – произнес мужской голос. — Я же тебе русским языком толкую, что вы долетите до Северного полюса. Мое слово железное. Я подниму вас на перо… тьфу ты. На крыло.

-Так ведь, эта… С журавлями-то не вышло, – произнес кто-то скрипуче в ответ.

-Умный, да? – в мужском голосе послышалась затаенная обида.

Я подполз ближе и осторожно заглянул в небольшое оконце. Внутри горела девяностопятиваттовая лампа накаливания, которую я включал зимой, чтобы курам было теплее.

По курятнику стремительно летали пух, перья и куры. При этом куры демонстрировали фигуры высшего пилотажа. Одна за другой они пикировали, крутили петлю Нестерова, входили в управляемый штопор и зависали в воздухе, пуская струйки помета. Забытая мною накануне в курятнике бензопила бесшумно работала, разбрасывая помет по полу, стенам и потолку.

Посредине стоял мужчина в белом кимоно, накинутом на голый торс и перетянутом черным поясом. На голове красовался кожаный летный шлем, а на лбу – летные же очки. Подмышкой он держал картонный клюв. Точно такой же, как у сидевшего напротив на насесте пингвина, сплошь облепленного куриным пометом.

— Нам не надо, — бубнил тот. — Без надобности нам. Мы конные. На конях мы. Так сподручнее. Ну, чего ты удумал: Северный…

— Ты мне клювом не щелкай, — настаивал мужчина. — У меня и не такие возносились.

Он бросил многозначительный взгляд на пикирующую в этот момент курицу, и через мгновение струйка помета угодила пингвину прямо в темя.

Пингвин неуклюже смахнул куриное дерьмо и бросил на обидчицу полный ненависти и тоски взгляд.

-Ты, наверное, сомневаешься, являюсь ли я демократом чистой воды? Можешь не сомневаться,- мужчина подчеркнуто повернулся вокруг свое оси, демонстрируя белоснежное кимоно.

-Но ты знаешь, в чем беда? – продолжил он. — Даже не беда — трагедия настоящая. Дело в том, что я такой один, других таких в мире просто нет.

Он многозначительно помолчал и добавил:

-И рыбы там навалом.

-Если ты думаешь, будто мы питаемся рыбой, то глубоко ошибаешься. Просто у нас нет иного способа добывать фосфор.

— Опять умничаешь? — мужчина протянул руку к лежавшему в курином гнезде яйцу, взял его и обтер о рукав кимоно. – Но как раз это обстоятельство и делает нас союзниками.

Другой рукой он прихватил пингвиний клюв, нацелился в него куриным яйцом и легонько ударил по кончику. Пингвин, покорно прикрывший на это время веки, вздрогнул и выронил собственное яйцо, которое прятал в лапах под животом.

Мужчина, отпустил пингвиний клюв, аккуратно очистил пробитое c его помощью отверстие от осколков скорлупы, запрокинул голову и одним громким залпом всосал в себя содержимое.

— Почему клюв короткий? — мимоходом спросил он и задал уже, судя по тону, отнюдь не праздный вопрос:

-Так что, опять доктора вызывать?

Пингвин нахохлился и отвернулся.

— Ты мне клюв не вороти. Сюда нужно смотреть. И слушать, что я говорю.

При этом он как бы невзначай нагнулся и поднял оброненное пингвином яйцо, взвесил на полусогнутой руке, постучал по нему ухоженным ногтем, поднес к уху и легонько встряхнул.

Было видно, как пингвин напряг тушку, и по ней пробежала мелкая дрожь.

-Твое? – спросил оценивающе мужчина.

-Приютское. Я, вот, усыновить хочу. Беру пока на выходные и праздники, чтобы привыкал.

В этот момент одна из куриц попыталась было сесть на яйцо, но пингвин стремительно подставил клюв ей под хвост, и та, недовольно квохча и разбрасывая перья, вошла в мертвое пике, на выходе из которого, уселась на голову мужчине.

— Надо исключить то, чтобы кое-кто присосался к власти, — пробормотал тот еле слышно и смахнул наглую птицу прочь.

-Усыновить – это хорошо, обратился он опять к пингвину. — Мы, вон, вас тоже усыновили. Из Антарктиды целый самолет яиц везли. Поили, кормили. На крыло вот поставить хотим. А теперь ты клюв воротишь.

Пингвин попытался, было, что-то возразить, но мужчина остановил его, легонько стукнув по голове картонным клювом.

-Молчи, уже.

-Так ведь крылья коротки, — вставил все же пингвин, протягивая вперед свои короткие, похожие на ласты, крылья.

— Во-первых, — в глоссе мужчины послышались жесткие нотки, — я так тебе скажу: ты должен всегда подчиняться мне, а не только когда схватили за яйцо. Во- вторых, тебе прекрасно известно, сколько мы в вас вложили и что эти деньги надо отрабатывать. Во всяком случае, мы именно так договаривались. Но нам нужны не деньги, а активы. И вам надо помочь нам утвердиться в праве на них.

— Послушай, Спикер, — уже доверительно продолжил он, — хочешь, не хочешь, но обратного пути уже нет. До Антарктиды вы на своих клячах не доберетесь. Разве что на попутном айсберге.

— Почем знаешь? – удрученно спросил пингвин.

— Над операцией размышляли сотни, человек, а над тем, как увильнуть от нее, думают тысячи пингвинов. Да пусть даже миллионы – решение принято, и его надо выполнять. К тому же, глобальное потепление не оставляет вам шансов. Ваше будущее теперь неразрывно связано с арктическим шельфом. И печалиться тут нечему – радоваться надо. Теперь вы – наш форпост в Арктике. Пойми ты, пингвинья твоя голова, Арктика — и ваше будущее тоже. Россия бы, наверное, за сто лет ближайшие не сделала бы того, что вам предстоит сделать сейчас, а может быть, никогда бы не сделала.

Было похоже, что пингвин начал склоняться в сторону приводимых аргументов. Мужчина это тоже заметил и решил привести решающий довод:

— Я понимаю, что одним фосфором жив не будешь. Нужны еще какие-никакие углероды. Нефтяная платформа, думаю, украсит ваш скудный рацион.

Пингвин стрельнул глазом на мужчину и, уже окончательно сломленный, произнес:

— По рукам.

— По машинам, — пошутил мужчина и доверительно добавил:

— Вот и хорошо. А то после смерти Махатмы Ганди и поговорить не с кем.

По его лицу, которое за все время разговора каким-то странным образом неуловимо изменилось, пробежала легкая тень удовлетворенности и растаяла на округлившихся щеках, прежде выглядевших впалыми. Я также заметил, что затянулись выступавшие вначале скулы, исчезли слишком выпуклые надбровные дуги. Складывалось впечатление, что в какой-то момент он незаметно натянул на свое лицо маску, которая зажила отдельной, самостоятельной жизнью: мышцы лица сокращались в полном несоответствии с тональностью и смыслом того, что говорил мужчина. Там, где можно было ожидать улыбку, маска выражала удивление, где следовало быть озабоченному выражению, отражалась радость.

Мужчина приотворил дверь курятника и крикнул наружу:

-Заводи, Димон.

Пассажир в дельтаплане оживился, радостно закивал и задал, наверное, неуместный вопрос:

-Тандемом полетим?

-Пожилой ребенок, — пробормотал мужчина себе под нос, а вслух ответил:

-Конечно. Опять рулить будешь. Сзади только.

-Ура! Как и договаривались, – воскликнул счастливый пассажир. – А куда полетим?

-В сторону моря, на Северный полюс – поднимем, тут, одних на крыло.

— А что, копытами они не могут?

— Цокают очень.

— Ах-ха-ха, — залился счастливым смехом пассажир и включил стартер. Двигатель дельтаплана чихнул и взревел. Пропеллер бешено завертелся.

Дремавшие под всадниками кони встрепенулись, но пингвины, покрикивая «тпру-тпру» и сжимая лапками, как клешнями их бока, осадили лошадей и заставили успокоиться.

Мужчина в кимоно ступил из курятника на снег, вынул из подмышки картонный пингвиний клюв и надел себе на голову, позаботившись о том, чтобы тот пришелся как раз к носу. Затем переместил очки со лба на глаза и ожидающе обернулся на распахнутую дверь, в проеме которой в этот момент появился его собеседник. Пингвин, задержался на несколько мгновений на пороге, задумчиво потрепал клювом пух на своей груди, потом медленно поднял голову и устало произнес:

-Коня.

От группы всадников отделился один и вместе с порожней лошадью подъехал на призыв. Пингвин подошел к коню, мертвой хваткой вцепился клювом в гриву и ловко забросил свою плотную тушку в седло. Перехватил поводья, натянул их, заставив лошадь почувствовать себя, и дал ей легких шенкелей, отчего та пошла боком, вздымая облака снежной пыли.

Пингвин расправил плечи, прижал к бокам крылья и принял гордую осанку.

-Ребята! – обратился он к остальным. – Вздрогнем, что ли?

— Вздрогнем! – хором ответили его спутники и начали выстраиваться в шеренгу.

— Удочки никто не забыл? – строго спросил вожак.

— Обижаешь, Спикер, — уже вразнобой загомонили пингвины и затрясли прутами-антеннами, оказавшимися удилищами. Поплавки на них забились мелкой дрожью и издали протяжный трещоточный звук.

В этот момент мужчина в кимоно двинулся к дельтаплану, но вдруг замер на полпути, осененный какой-то важной мыслью.

-Черная краска есть у кого? — обратился он к всадникам.

Вожак изумленно уставился на спрашивающего. Тот досадливо махнул рукой и вернулся в курятник. Через минуту показался снова, что-то сжимая в кулаке.

— Поди-ка сюда, — поманил он ближайшего к нему всадника.

Тот спешился, передал поводья товарищу и осторожно приблизился к мужчине.

— Держи, — приказал тот и переложил в сложенные горстью пингвиньи крылья кучку куриного помета. Затем потребовал:

-Спину намажь, чтобы черная была. Теперь я у вас вожак.

Пингвин повиновался, и через некоторое время мужчину в кимоно вполне можно было принять за одного из окруживших его всадников. Даже его повадки обрели какую-то глубинную основу. В общем, теперь все, кроме запаха куриного дерьма, выдавало в нем пингвина.

-Теперь порядок, — констатировал он и направился к нетерпеливо рокотавшему дельтаплану, на пассажирском сидении которого в нетерпении подпрыгивал его спутник. Чувствовалось, что он жаждал бурной созидательной деятельности.

Мужчина в кимоно пингвиньей расцветки подошел дельтаплану со стороны кресла пилота и поставил ногу на подножку аппарата. В этой позе он оглядел присутствующих и повел клювом из стороны в сторону так, чтобы всем стало ясно, кто здесь настоящий пингвин. Потом нагнулся, достал из-под сидения браунинг сорок пятого калибра, передернул его и, подняв над головой, выстрелил. В воздух взвилась желтая ракета, осветив и всадников, и курятник, и мой дом с давно погасшими в нем окнами, в одном из которых я успел разглядеть одинокий силуэт жены, пытающейся что-то разглядеть в морозном сумеречном утре.

Лошади отпрянули и сбились в плотную кучу, но всадники умело успокоили их и, похлопывая короткими крыльями по круто вздымающимся бокам, опять развели в шеренгу.

— Братья, — обратился к шеренге пилот. – Арктика для России имеет важное геополитическое значение, в частности, для нашей экономики. Глобальное таяние арктических льдов открывает перед Россией новые экономические перспективы. Они связаны как с освоением месторождений нефти и газа, так и с развитием Северного морского пути.

Оратор сделал паузу. Шеренга ожидала в молчании.

— Если коротко и по существу, речь идет об одном и двух десятых миллионах квадратных километров площади с запасами углеводородов около десяти миллиардов тонн условного топлива, — продолжил он. — Это наша, а скоро будет и вашей, территория. Во всяком случае, то, что таится в ее недрах, по праву принадлежит нам.

Шеренга пришла в возбуждение. Всадники ободряюще похлопывали друг друга по спине.

— Можно я? – вдруг обратился к пилоту пассажир, который все это время тряс утвердительно головой и размахивал планшетником в такт словам оратора.

Тот хотел было отмахнуться, но передумал:

-Давай, жги!

— Количество потребляемой рыбы – это признак цивилизованности государства. Мы все пошли от фишки, которая происходит от рыбы-фиш. – начал пассажир. — Я даже скажу больше – чем цивилизованнее государство, тем больше рыбы оно потребляет и тем лучше ложится фишка. Но это не значит, что мы жить не можем без рыбы. Нам остро необходим содержащийся в ней фосфор, добыть который просто нет иного способа. Или мы сядем на иглу иностранного фосфорообеспечения или будем сами добывать рыбу на хребте Ломоносова. Я не знаю – много или мало нам нужно фосфора, но ни в одной стране такого нет.

Пассажир замолчал и растерянно заморгал, видимо, сам пораженный сказанным.

Всадники в шеренге глотали крупную слюну.

Пилот, изумленно воздел очи и с едва скрываемым сочувствием тихо произнес:

— Ну, ничего, ничего. Но им нравится. Кто бы мог подумать!

Ласково потрепав пассажира по большой голове, он вновь обратился к шеренге:

— Я понимаю, что взял на себя огромную ответственность, и знаю, в вашем понимании вожак всегда был и будет тем, кто отвечает за все, что происходит в стране. Я еще полон энергии, и ни один раб на этой галере не сможет мотыжить свой участок лучше, чем это делаю я. Просто каждый должен заниматься своим делом на своем участке и не лезть на чужой.

Среди людей, с которыми мы встречаемся, разговариваем, много тех, кто разочарован, сбит с толку, растерян. И ваша святая обязанность вернуть им путь в конце тоннеля.

Пилот опять сделал паузу и внимательно оглядел шеренгу. Пингвины слушали, уже увлеченные предстоящими свершениями и значимостью своей роли в судьбе великой страны.

— Если кто-то из вас не чувствует в себе силы, — продолжил пилот, — или ему недостает просто гражданского мужества, тот вправе отказаться. Но я так скажу: без всяких сомнений, вы можете повлиять на ситуацию в стране. Очень рассчитываю и надеюсь на то, что так оно и будет.

Шеренга всадников на мгновение замерла и разразилась троекратным «ура».

— Дорога предстоит дальняя и нелегкая, — продолжил пилот. — Операция секретная, поэтому лететь будем только ночью, а дневать – в лесах. На водоемы не садиться, костры не разжигать, рыбу, женщин, стариков и детей не трогать!

По прибытии на место рассредоточиться. Плотность – примерно один пингвин на пять квадратных километров.

Пилот еще раз оглядел шеренгу и, убедившись, что его речь произвела должное впечатление, скомандовал хорошо поставленным голосом глубоко законспирированного подполковника:

— Раздать сухой паек и паспорта!

Пассажир дельтаплана открыл багажное отделение и достал большой пластиковый пакет и тощего вида портфель. Затем вылез из аппарата и подошел с этой ношей к шеренге. Открыв первым делом пакет, он, останавливался подле каждого всадника, доставал оттуда что-то продолговатое и плоское и, вставая на цыпочки, протягивал им. Те с явной брезгливостью принимали подношение и, понюхав, запихивали его в чрезседельные сумки. Некоторые пытались, было, скормить раздачу лошадям, но пилот строгим окриком прекратил самовольство.

Донесшийся до меня запах подсказал, что это селедка. Когда с ней было покончено, пассажир вернулся в начало шеренги и открыл портфель.

— Номер первый, — выкрикнул он.

Номер первый дал о себе знать в середине шеренги. Пассажир, тяжело ступая по снежному вперемешку с конским навозом месиву, подошел и протянул тонкую книжицу:

— Именем Российской Федерации объявляю Вас ее гражданином.

-Номер второй, — также бодро произнес он.

Номер второй оказался первым с дальнего от пассажира фланга.

Так, пройдя вдоль шеренги туда и обратно несколько раз, он все же раздал паспорта.

Граждане России отнеслись к произошедшему с полным равнодушием. Однако пассажир явно хотел отметить событие яркой и пронзительной речью, что явно было согласовано с пилотом, на которого он бросил полный чувства исполненного долга и одновременно вопросительный взгляд.

Получив также взглядом одобрение, пассажир в последний раз, видимо, чтобы окончательно убедиться, что дело сделано, сунул руку в портфель и вдруг отдернул ее.

-Два паспорта остались, — в легкой панике произнес он. — Лишние! Как же так?!

Пассажир засуетился, растерянно хлопая по портфелю и обшаривая его внутренности, как будто именно там скрывались недостающие обладатели лишней пары паспортов. Его натурально колотило.

— Они же биометрические, там даже сетчатка глаза есть, — громко шептал он в отчаянии.

Его и без того нелепая в солдатском полушубке фигура поникла. Он в пронзительном отчаянии сорвал с голову ушанку и медленно подошел к пилоту в дельтаплане.

— С чего начинается Родина?.. — вдруг затянул пилот, аккомпанируя себе одним пальцем, тыча им по неизвестно откуда взявшимся в дельтаплане рояльным клавишам.

Музыкальная строка повисла и растворилась в воздухе немым укором пассажиру. Тот всхлипнул и безнадежно приник непокрытой головой ноге пилота. Тот хотел было отдернуть ее, но, похоже, передумал и даже подал навстречу пассажиру, чтобы он мог дать волю своим чувствам. Потом протянул руку и вытащил из сведенного судорогой кулака пассажира лишние паспорта. Поднес их к очкам и произнес:

— Это паспорта Жорика и Адика. Не успел вручить. Мы их подхватим в Ханты-Мансийске Там и отдашь.

Пассажир всхлипнул и, успокаиваясь, спросил:

-Тоже на крыло ставить будем?

-Нет, Они на воздушном шаре полетят.

— С нами?

— Я же говорю: на воздушном шаре.

-Куда полетят-то? У Жорика ведь квартира в Саранске.

— Туда и полетит. В Ханты-Мансийске он чум покупал, чтобы не платить налог на недвижимость. Вот Адик его забросит вместе с чумом в Саранск, а уж потом — за нами следом.

— А нахрена, вообще, Жорику Мордовия? Летел бы с нами.

— Ему не с руки. Во-первых, культуру в Мордовии оставить не на кого. И потом, коньяк и вино должны быть теплыми.

— А женщины — потными, — попытался пошутить пассажир.

— Не смешно, — нахмурился пилот и продолжил:

— Адик с нами полетит. Я его начальником Чукотки посажу.

— Дело, — одобрил пассажир. – Там как раз после Ромы Терминатрор кстати придется.

— Пора, — оборвал его пилот.

Пассажир беспрекословно забрался на свое место, пилот махнул рукой всадникам, и они, перестроившись в колонну по двое, заняли позицию в хвосте дельтаплана. Двигатель взревел на полную мощь, и машина медленно поползла к забору. Колонна полурысью взяла следом. Удилища за спинами всадников плавно колыхались в такт движению. Прямо у забора машина набрала нужную высоту и легко преодолела преграду. Лошади одна за другой перемахнули ее следом и исчезли из виду.

Я бросился к забору и вскарабкался наверх. Дельтаплан летел посредине улицы, увлекая за собой перешедшую на сокращенный галоп кавалькаду. Уже достаточно рассвело и было видно, как, достигнув околицы, колонна рассыпалась в цепь и стремительным наметем понеслась по заснеженной равнине вслед за набирающим скорость и высоту аппаратом. В какой—то момент показалось, что дельтаплан и конная цепь никогда не соединятся и навсегда останутся по разные стороны времени и пространства.

Но тут лошади широко расправили крылья и вместе с всадниками взмыли ввысь, перестраиваясь клином. Задорное ржание разлилось по окрестности и отразилось  эхом от темнеющего вдали леса. Дельтаплан постепенно забирал все выше и выше, и через минуту следовавший за ним клин растворился в полусумеречном небе. Вскоре затих и рокот дельтаплана.

Я еще некоторое время посидел верхом на заборе, внимая тишине и покою. Затем, когда с соседнего двора послышался скрип колодезного ворота, спустился вниз и вернулся в дом.

Везде царил послезастольный полумрак. Насколько я понял, часть гостей разошлась. Остальные вповалку спали кто где. Жена, стоявшая в одиночестве у окна, обернулась и произнесла с легкой грустью:

— Они улетели…

-Вернуться не обещали, — сообщил я ей суровую правду.

-Ну, и слава Богу! – облегченно вздохнула она и склонила голову мне на грудь.

Первый луч восходящего солнца высветил нижнюю кромку легкой пелены невысоких облаков, и неясные до этого момента очертания реального мира обрели четкость и конкретность.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks