«Её раненая лапка…»

27 марта, 2019 4:34 пп

Валерий Зеленогорский

Однажды Сергеев встал утром с ощущением, что сегодня что-то случится. Он не знал, на каком регистре сыграет Божественная арфа, но что-то должно было произойти.
Человек он был трезвого ума, если не пил, в предсказания не верил, нумерологию презирал как мракобесие, мог себе позволить маленькую слабость, если на его пути попадалась черная кошка: всегда ждал, когда пройдет другой человек и унесет на своих ногах неприятности.

Сам он стучал только по дереву и зажмуривался, если хотел отогнать от себя и своих близких собственные страхи. Человек осторожный, он мог спокойно сесть в ржавую «копейку» ночью темной и поехать домой с человеком, который не знает не только правил дорожного движения, но и правил общежития с человекоподобными.

Как-то проносило его, отводила невидимая рука, лишнего не давала, но и своего не забирала.

День начался обычно, как всегда, возник вопрос – идти туда, не зная куда. Работа у него была не пыльная: он писал для одного журнала колонку обо всем на свете. Обо всем – значит, ни о чем. Когда подходил срок сдачи материала, он садился за стол и начинал мониторить тонкие струны своей души. Если чесался глаз, он писал о том, что большое видится на расстоянии, если жопа, то тут возникали более глубокие аллюзии, он с детства помнил пословицу «Жопа не глаз, не проморгается».

Возраста он был еще дееспособного, любви не ждал, гадил по-тихому, без плана, похоть свою укрощал спонтанно, без Интернета и клубов, где товар – деньги – товар.

Когда-то три раза полюбив и два раза женившись, он понял: любовь – это болезнь. Он не любил болеть, терял сознание, когда ему в школе делали «перке», простенькую процедуру, а позже с отвращением терпел уколы в свое белое тело. Если вдруг у него случалась температура 36,8, то он ложился лицом к стене и давал распоряжения о собственной кремации. Жена на первых порах пугалась, а потом перестала реагировать и показывала детям, кем не надо быть.

Так вот, в тот обычный день он пошел в магазин за сигаретами и больше не вернулся.

Он шел в магазин с почти закрытыми глазами, досыпал стоя – этому он научился в армии, где месяц простоял на тумбочке в наряде по роте. Он спал стоя и при этом отвечал на звонки, уворачивался от дембельских ударов в хилую грудь и даже читал любимые рассказы в уме, как на мониторе.

Он шел, спал и натолкнулся на девушку с коляской. Девушка была никакая, все в ней не могло понравиться Сергееву: невысокая, некрупная, не брюнетка, волосики непышные, как и грудь без номера. Все в ней отдельно не понравилось, а вместе сработал навигатор: остановись и послушай.

Сергеев встал, как вкопанный столб посреди дороги, и замер.

Она что-то плела ему про мужа, который избил ни за что, про свою маму, к которой она уйти не может, потому что у мамы появился мужчина, с которым та хочет построить любовь. Двадцатиминутный доклад, как у нее все плохо, ошеломил – он не знал, как ее утешить, не мог найти слова. Он знал, как человек грамотный, что бродят такие артистки и разводят лохов на жалость, а потом клофелин – и шубы нет, и из холодильника забирали все, включая соевый соус.

Он должен был по уму стряхнуть с себя весь этот вздор, дать сто рублей за артистизм и пойти дальше и быть умным. Но не в этот раз. Он решил и сделал непоправимое.

В куртке у него были ключи от квартиры товарища, куда он иногда захаживал на спонтанные встречи с проникновением в другое тело. Он собирался их сегодня вернуть обладателю однокомнатного бунгало, но не вернул, позвонил, сплел историю, что очень надо, и дал отбой.

Потом они долго покупали в магазине все, что нужно для жизни, и поехали в Лефортово, где была квартира с пыльными окнами без штор.

Пока они ехали, она успокоилась, ребенок тоже перестал плакать, утомленный соской и молоком. Сергеев был неестественно спокоен и делал все деловито и четко, не глядя на себя со стороны.

Выгрузили вещи и коляску, въехали и еще пару часов молча налаживали быт, что в условиях наличия света, воды и доброй воли и отсутствия дефицита товаров первой и второй необходимости оказалось несложно.

Выкупали ребенка, он заснул. Сергеев приготовил ужин с водкой, и они сели за стол. Он выпил, она тоже. В доме было тихо, в домашнем освещении она оказалась совсем не страшной, оцепенение страха прошло, ей стало казаться, что беда отступила, и она даже два раза посмеялась двум шуткам из «Нашей Раши», которые ей рассказал Сергеев. Потом он почему-то стал ей рассказывать, как в детстве, в пятом классе, не помог птичке, которая билась в окно. За неделю до того он сделал на уроке труда скворечник на «пять» – тот получился крепким и красивым. Но без птички это был просто ящик с дыркой, как в туалете у бабушки в Колчине, куда он боялся ходить – снизу дуло и пахло совсем невкусно.

Птичка прилетела с раненой лапкой и билась в окно, умоляя Сергеева открыть ей и спасти. Родителей дома не было, и он не открыл, испугался, что она будет летать и гадить. Не открыл, задернул штору, и птичка пропала. Что с ней стало, он так и не узнал. Тайно желал ей спастись, но помнил это долго. Её раненая лапка долго царапала его и смущала.

Он сам не понимал, зачем рассказывает ей про какую-то птичку из пятого класса, почему он здесь пьет водку на коробке от детской кроватки, купленной для чужого ребенка, зачем ему чужая девушка в два раза его моложе. Еще день назад, если бы ему какая-нибудь Ванга напророчила такую судьбу, он бы плюнул в ее незрячие глаза, забыв о приличиях. Но вот он сидит здесь и понимает отчетливо и ясно, что эту птичку он не задернет холодной шторкой и не уйдет в другую комнату читать на теплом диване книжку о пионерах-героях, как когда-то.

Он вернулся в свое тело, найдя свою душу.