«Если б только нас не грабила мафия…»

Думаю про великого офтальмолога. Продолжая тему его 90-летия.

Часто вспоминаю его слова про энергию, которые многое чего объясняют: «Думаю, активных, энергичных людей два-три процента. (Вот у нас в институте на 1500 работников найдется человек тридцать с моей энергией, это как раз и будет 2 процента.) Трудоголиков больше — пятнадцать — восемнадцать процентов. Они и при социализме, и при фашизме будут работать, при любой диктатуре, независимо от оплаты. Столько же (15-18 процентов) и бездельников, которые не станут работать ни при каком режиме. Ни на первых, ни на вторых, ни на третьих устройство экономики не влияет. Им все равно, какая формация, она их жизненную позицию не сможет изменить. Трудоголики будут вкалывать даже при уравниловке, а бездельника ни за какие деньги не заставишь. В сумме эти самые активные, да трудоголики, да бездельники дают процентов тридцать — тридцать пять. Большинство же населения то сюда клонится, то туда. Выгодно работать — они работают, нет — сидят без дела. Это болото! Вот для этого-то болота и нужен рынок».

Святослав Федоров: «Я крупно выиграл в лотерею”
Новые времена мало изменили Святослава Федорова. Он все такой же — глыба, матерый человечище, титан. Несколько поменялся только его статус: он теперь не просто выдающийся хирург, но и по совместительству крупный капиталист. Будучи несомненным хроническим трудоголиком, он с не меньшей страстностью развлекается: лошади, мотоциклы, путешествия по планете, охота на разных зверей…
С Федоровым мы беседовали у него на работе, в институте. Там у профессора очень удобные апартаменты: кабинет, а при нем еще комната отдыха с книжными полками, картинами и охотничьими трофеями на стенах, с тренажерами и двухпудовыми гирями — и ванной.
Такое впечатление, что хозяин тут живет…
Хронический трудоголизм
— Святослав Николаевич, вы действительно живете тут?
— Нет, но времени провожу немало: ведь я трудоголик. Работа мне не в тягость: я — существо творческое, я себя ощущаю художником. Я как будто рисую картины и наслаждаюсь ими; только вместо картин у меня другое: сделанные мною дела. Их много!
Вот сейчас, например, я становлюсь адмиралом. Купил пароход “60 лет Октября”, его заканчивают переоборудовать под плавучую клинику. Беру в аренду еще одно судно — “Алексей Толстой”, приценяюсь к “Константину Симонову”.
Еще мы открываем клинику в Сан-Марино, создаем новый крупный банк и свое предприятие по переработке древесины, будем гнать ее на Запад. Кроме того, у меня сельскохозяйственное производство в Протасове — семьсот коров! Я провожу в деревню газ и канализацию. Квартиры даю сотрудникам — по двести метров общей площади. Виллы им строю — по двести пятьдесят метров.
Ну, институт и операции — это само собой.
Все, что я делаю, — это такой великий социальный эксперимент: могут ли люди в России работать и жить не хуже, чем весь остальной мир?
— И какой же ответ?
— Могут, конечно. Если б только нас не грабила мафия…
— Какая именно? Их ведь много сейчас.
— Я имею в виду самую главную мафию, с которой труднее всего бороться, — у нее ведь и армия, и милиция с ОМОНом. Эта мафия хуже гангстера, который встречал бы меня каждый вечер после работы и отнимал все.
— Да, про ваше недовольство и правительством, и лично Чубайсом все знают. И все помнят, что вы отказались от кресла премьер-министра.
— Это старая история. Я с ними, с этими, работать не смог бы. Они проводят антирыночную политику. Более того, они нас грабят! У нас забрали на пять триллионов долларов собственности на земле, на двадцать триллионов под землей — забрали в революцию и до сих пор не отдают, морочат голову. (Если посчитать исходя из этих цифр, то на каждого жителя России приходится по 160 тысяч долларов. — Прим. авт.) А вместо этого дали ваучеры общей стоимостью всего полтора миллиарда долларов. Это ж копейки! Они нам отдали 0,03 процента нашей собственности и думают, что хватит.
А где остальное? Остальным распоряжаются двадцать миллионов чиновников. Никогда их столько не было! Они уже весь ЦК заняли, а сейчас и Белый дом, и бывший Дом политпросвещения, — они плодятся со скоростью клопов!
— То, что раньше называлось “диссидент”, — это вы и есть?
— Да, я диссидент. Я представитель нового класса, который возник, как это ни странно, в Америке. Это — класс общественных предпринимателей. Для такого предпринимателя главное, чтобы сначала коллектив получил максимум и только потом сам хозяин. То есть я планирую сначала сделать всех сотрудников института богатыми, а потом уже самому стать побогаче. Обыкновенный же дикий капитализм, он такой: “Я — богатый, а остальные меня не волнуют”. Но вот сейчас там, в Америке, возникло одиннадцать тысяч предприятий, где все рабочие и служащие имеют акции, — это что-то типа народного капитализма. Так у них реализуется программа ИСОП (индивидуальная собственность на орудия производства), про которую у нас даже не слышали. Ее придумали сорок лет назад, но долгое время она всерьез не воспринималась: как это так, отдать рабочим акции? Рабов сделать хозяевами? Капиталисты ведь жадные, они всегда стараются людям отдать минимум, а себе забрать максимум. Но так подрывается покупательная способность людей: товар производится, а он никому не нужен! Америка стала заходить в тупик. Тогда-то и стало ясно, что сначала надо создать платежеспособного покупателя, а потом делать для него товар, продавать и получать прибыль. Тут-то и вспомнили про ИСОП!
В Америке эта программа пошла, а у нас не идет. Я хочу отдать собственность коллективу, но не могу! Все из-за Чубайса. Он тянет время и не дает мне ответа! Пусть он скажет: доля государства в институте такая-то, коллектива — такая-то, и пусть назначит арендную плату. Если цена будет нормальная, мы согласимся. А нет, так у нас есть земля в Протасове, возьмем в банке кредит и построим себе новую клинику на своей земле. А это все оставим товарищу Чубайсу, может, он под офисы сдаст, сейчас это модно.
Успеть бы насладиться жизню
— И что же, вы погрязли в трудоголизме, непрерывно работаете и ничего больше в жизни не видите?
— Ну нет, фанатиком быть нельзя, это плохо. Жизнь, в которой нет ничего, кроме работы, теряет смысл! Надо зарабатывать много денег интересным образом и честным путем. А после эти деньги тратить интересным же образом. В основном, конечно, на покупку новой информации; человек, он ведь информационное животное. Ведь что самое приятное в деньгах? Они дают нам возможность получить огромное количество информации, впечатлений — о других странах, о жизни в этой стране, наконец, о жизни природы. Но чтоб все так устроилось, надо в работе найти какую-то новую эффективную технологию.
А ее ученому удается — если вообще удается — оседлать лет в сорок пять — пятьдесят, когда большая часть жизни прожита… А ведь после требуется еще лет двадцать пять—тридцать, чтоб технологию признали — люди, общество, правительство, рынок. Это очень долгий процесс, успех приходит тогда, когда ничего уже успеть нельзя… А вот мне повезло — я освоил новую технологию в тридцатилетнем возрасте. Я еще в шестидесятом начал делать свои искусственные хрусталики! Потребовалось восемнадцать лет, чтоб эту технологию признала Америка, — это случилось в семьдесят восьмом. А широкое распространение эти операции получили только в восемьдесят четвертом — восемьдесят пятом. Вот видите, понадобилось ровно двадцать пять лет. То есть совсем недавно моя технология стала давать свои плоды… Да, самое главное — это изобрести новую технологию в молодом возрасте, до тридцати пяти лет. Тогда она даст тебе интересную жизнь: деньги, известность, возможность передвигаться по миру, не считая центов…
“Предаюсь захватывающим развлечениям”
— Я очень интересно живу! Я предаюсь захватывающим развлечениям. Да взять хоть мою конюшню, — вы про нее, конечно, слышали. Еще в семьдесят восьмом году я приобщился к конному спорту, совершенно неожиданно. Это было в Америке, в Детройте. Мой приятель, глазной врач, повез меня на скачки показать свою дочку — а она чемпионка штата Иллинойс по конкуру. Посадили и меня там на жеребца, и вот я, как мешок с сеном, на этой лошади. Но в то же время я испытывал огромное наслаждение. Я понял, что это колоссальный симбиоз — человек и лошадь! Мне подчиняется это прекрасное животное, такое теплое и красивое! Рождается какое-то новое качество… Я почувствовал себя кентавром. Когда я спрыгнул с лошади, у меня было яркое ощущение счастья.
Я понял, что должен купить себе лошадь. Но мне сказали, что есть закон тридцать второго года, по которому советский человек не имеет права купить лошадь, поскольку она — орудие производства. (Исключение там было сделано только для горцев, бездорожья и еще чего-то.) Так что лошадь мне пришлось приобретать нелегально. В горкоме партии про это узнали, вызвали меня и спрашивают: “Зачем вам это? Вы же член партии, что ж вы будете скакать по полям, как английский лорд!” Я им ответил: “Так для чего ж я делал революцию? Именно чтобы скакать, как лорд, вообще жить, как король! Получать удовольствие от свободы, от контактов, вообще от жизни”. Они отстали.
Сначала я завел двух лошадей. Но поскольку мне было неловко, что я скачу, а другие нет, то я купил еще двадцать лошадей.
От нашей конюшни до Сергиева Посада пятьдесят восемь километров, места удивительно красивые. Так вот, у нас есть проект — поставить на этой дороге пару постоялых дворов, с небольшими кабачками, с комнатами наверху, — чтоб отдыхать. И тогда можно будет на лошади совершить путешествие от Москвы до Сергиева Посада!
(Кстати, когда землю будут возвращать народу, я потребую от парламента, чтоб между земельными участками оставляли 5 метров — чтоб можно было проехать на лошади. А то в Америке вдоль дорог идет сплошной забор, вы не можете никуда свернуть, вокруг сплошь частные владения.)
С лошадью что может сравниться по удовольствию? Ну разве что мотоцикл. У меня их три, все марки “Хонда” — кроссовая, шоссейная и самая большая — шестьсот пятьдесят кубов — это дорожная. Мчишься со скоростью двести восемьдесят километров в час и получаешь колоссальное наслаждение. Ощущение близко к езде на лошади: так же ветер хлещет тебе в лицо, чувствуешь могучую силу, которая несет тебя вперед, сливаешься с природой. Чувствуешь вкус ветра, все вокруг видно, и можно проехать по лесу по любой тропинке.
Мотоцикл — это вещь! А машина — не то. В ней как в комнате сидишь — неинтересно. Поэтому машин у меня мало, всего две. Одна — вездеход, “Ниссан-Петроль”. Это мне подарил принц Саудовской Аравии, я там когда-то осмотрел всю королевскую семью и сделал тридцать шесть операций. Вторая машина — “Мерседес-280S” — тоже подарок. Я на нем мало езжу, просто держу как память. Это в семьдесят пятом врачи из Офтальмологического общества Нью-Йорка скинулись по сто долларов, купили и подарили мне, за то что я их научил своей технологии искусственных хрусталиков. Подарок, конечно, богатый, но, по моим расчетам, американцы на мне куда больше заработали — шесть миллиардов долларов. Я им отдал технологию бесплатно; в медицине методы лечения не продаются, только приборы и аппараты — иначе бедные страны не могли б лечить людей.
— А вот эти олени с кабанами, чьи головы у вас тут по стенам развешены, — они откуда?
— Сам добыл. Я же заядлый охотник! Обязательно езжу на охоту четыре раза в год, а то и пять. Весной и осенью, значит, на уток, осенью на кабана, зимой на оленя. Утиная охота! Сидишь утром, никого кругом, только рассвет, слышишь — крякают, и из тумана выплывают красавицы утки… Только охота дает возможность видеть, как живет природа ночью или на рассвете. Мы это видим, когда влюбляемся, да еще на охоте — и все… А на глухаря? В три часа ночи — темнота, тишина. И вдруг слышишь — раздаются такие странные трели. Подкрадываешься, — он, когда поет, ничего вокруг не слышит. И вот глухарь прямо над тобой, на дереве, огромный такой, поет. Если попадешь, эта громадина рухнет к твоим ногам — великое наслаждение! Прекрасна и охота на куропаток, это я ездил в Ухту. Идешь по снегу, вдруг прямо из-под ног вырывается ракета — это она, куропатка, и есть. Еще езжу в Саратов, в Вологодскую область, Костромскую, Ростовскую — на Маныч, в горы под Нальчик — на горных козлов. А на марала — это в Казахстан, в Талды-Курганскую область.
Ружья у меня роскошные: три английских, несколько замечательных тульских, американских, еще красивые браунинги. Их берешь в руки и понимаешь: это просто произведения искусства! Вообще оружие очень люблю, оно всегда меня привлекало. Когда мне было три года, самой любимой игрушкой у меня был боевой наган, мне отец давал, и я катал его по полу — он так замечательно клацал. Это был как бы танк, я на нем возил шахматные фи­гуры.
— А что вы, как бывалый путешественник, можете сказать о России — если ее сравнить с другими странами? С той же Америкой?
— Да что Америка! Скучно там. У нас намного интереснее. Я там, в Америке, был раз сорок, и все по делам. Посмотрел я, как живут американцы, и понял, что я живу интереснее. Там настолько врачи заняты добыванием денег, так много им приходится работать, чтобы поддерживать приличный уровень жизни и солидно выглядеть в глазах пациентов, что им уж не до творчества. У врача бесконечные больные, ему некогда отдохнуть, обменяться мыслями с друзьями. Нету у них времени на общение, они это потеряли. Они не могут понять, как это я, кроме отпуска, еще и на охоту езжу, а каждый раз это три-четыре дня, — это ж, говорят, можно операций сделать на шестьдесят тысяч долларов!
Одним словом, жизнь в Америке неинтересная, я не смог бы там жить. А у нас — интересно. Радость общения — это я очень ценю.
— Общение — это застолье? Любите хорошо посидеть?
— Поесть, выпить, закусить — да, это раньше было удовольствием. А сейчас наоборот: думаю, как бы не поесть, как бы увильнуть от похода в ресторан; надоело это все! Ну, могу в компании выпить бутылку вина или грамм двести водки, но не больше, а то теряю нить беседы. Ем я все, хоть гвозди, только б соусом полить. Но сегодня мне интересней без застолья — просто поговорить с интересным человеком, провести время в хорошей компании.
В этом смысле я идеальный человек, меня мало что волнует из материального — ни еда, ни одежда… Чтоб я гонялся за модой? Нет, мне интересней новые идеи!
— А вот дача, на которой вы живете, — это такая двухсотпятидесятиметровая вилла, которые вы строите своим врачам?
— Нет, дача у меня старая, я ее строил сам. Потихонечку, постепенно, на двадцать лет стройка растянулась. Сначала поставил деревянный домик, пятьдесят квадратных метров, после каменный гараж, а уж потом к нему пристроил две бревенчатые комнатки…
— Отпуск вы на даче проводите или на экзотических курортах?
— Зачем лететь далеко, когда у нас замечательное море, прекрасная природа? Я обычно езжу недели на две на Черное море. Раньше — в Пицунду. Теперь — в Сочи. Там останавливаюсь в санатории “Русь”, он еще при Сталине выстроен.
— Святослав Николаевич! Получается, вы живете полноценной, невероятно интересной жизнью и давно себе ни в чем не отказываете. А когда власти отдадут вам институт и вы получите еще свою долю прибыли, какие еще удовольствия себе придумаете?
— Я, пожалуй, куплю себе еще несколько хороших мотоциклов.
— А если деньги останутся?
— Тогда… — Он задумывается. — Тогда… куплю вертолет! Хорошая идея! Это будет новый опыт! И еще скорость, я буду двигаться еще быстрее. На машине я на дачу еду час, а вертолетом за двенадцать минут доберусь. Кстати, самое важное в жизни, после владения информацией, — это экономия времени. А времени человеку мало дается, в среднем 27 318 дней. Это всего шестьсот тысяч часов. Мне, по моим расчетам, осталось — по крайней мере до окончания активной работы — где-то 3200 с небольшим дней. Это время тает, и каждый день, особенно после пятидесяти лет, становится все более ценным… Стараешься ­сэкономить время, чтоб выполнить все задуманное. Наверно, отсюда тяга к скоростям…
— Вы добились многого. Но давайте определим доли, паи (как вы этого добиваетесь от Чубайса): сколько в достигнутом вашей заслуги и сколько — данных природой способностей? Почему один лежит на диване, а другой преобразует пространство и время?
— Да, тут наследственность важна, гены… Конечно, свою активность я получил в наследство от отца. У него образование было всего-то четыре класса церковно-приходской школы, но он поступил в Академию Фрунзе и в тридцать шестом окончил ее с отличием, и стал командиром дивизии. У него огромный был запас энергии! Энергия — да… Или она есть, или ее нет. И тут ничего не сделаешь. Посмотришь, столько вокруг вялых людей… Но они не виноваты! У них просто сил нет, потому что их надпочечники выбрасывают в кровь слишком мало адреналина, а гипоталамус выделяет недостаточно гормона энергии (этот гормон, правда, еще не могут толком ухватить). Так что все предопределено — может человек сворачивать горы или нет. Кому-то действительно Бог не дал, и все. И я к таким людям отношусь снисходительно — они не виноваты.
— А каких сколько, вы прикидывали?
— Думаю, активных, энергичных людей два-три процента. (Вот у нас в институте на 1500 работников найдется человек тридцать с моей энергией, это как раз и будет 2 процента.) Трудоголиков больше — пятнадцать — восемнадцать процентов. Они и при социализме, и при фашизме будут работать, при любой диктатуре, независимо от оплаты. Столько же (15-18 процентов) и бездельников, которые не станут работать ни при каком режиме. Ни на первых, ни на вторых, ни на третьих устройство экономики не влияет. Им все равно, какая формация, она их жизненную позицию не сможет изменить. Трудоголики будут вкалывать даже при уравниловке, а бездельника ни за какие деньги не заставишь. В сумме эти самые активные, да трудоголики, да бездельники дают процентов тридцать — тридцать пять. Большинство же населения то сюда клонится, то туда. Выгодно работать — они работают, нет — сидят без дела. Это болото! Вот для этого-то болота и нужен рынок.
— То есть выходит, что работящих людей очень мало. А вы хотите, чтоб люди работали. Но ведь это недемократично — перестраивать жизнь в интересах меньшинства?
— Нет, нет. Я думаю, что подавляющее большинство — за ИСОП, что за мной пойдет семьдесят — семьдесят пять процентов населения: все работяги и часть болота. А тех бездельников, которые не способны работать, надо попросту взять на иждивение, чтоб не мешали. Если чиновникам платить их зарплату, но на работу не пускать, получится прямая выгода для общества!
— Я опять про ваши заслуги. Выходит, что вы просто выиграли в лотерею, а потом вам посчастливилось еще и выгодно вложить свой выигрыш в правильное дело?
— Совершенно верно. Мне повезло… Меня вытянула эта идея хрусталика, которую я случайно ухватил. Она меня заставляла идти вперед, тянула, как локомотив, я не мог остановиться. И вот с чем еще мне повезло: я дожил до воплощения идеи… А мог не успеть. И прожил бы скучную жизнь.
Интересно — получилось бы у него?

 6