Его звали Майонез, или Rock-n-Roll в эсэсэсэре был!

497

Из серии «Прошло время»…

Он был клавишником в ансамбле. Постарше возрастом, к тому же самый из нас грамотный и продвинутый в музыкальном отношении: так что подтягивал бригаду до своего уровня.

Он дал мне тетрадку с рукописными текстами Маккартни — в правильном английском варианте, что было редкостью. Учил сложным гитарным аккордам, — без которых фирменные песни слышались не столь фирменно, не столь насыщенно.

Обладая абсолютным слухом, он выстраивал общий звуковой ряд — sound— так, что на нас ходили посторонние люди с улицы. Чтобы после репетиции спросить у Майонеза совета. Иногда устраивали сейшены с профи из филармонии: Майонез виртуозно импровизировал. Когда же притащил в группу прыщавого, но толкового студента-саксофониста, мы и вовсе заиграли не хуже Earth, Wind & Fire.

Майонез учил нас мыслить, как фигурально и филигранно мыслил в инструментариях Роберт Фрипп или Чик Кориа: перенося затейливую нотную партитуру в бытовую жизнь, обиход, поступки. Я и двигаться по-другому стал, с при́свистом: — в голове звучали несоветские мелодии, звучали «правильные» английские фразы, визжал саксофон Чарли Паркера.

Вообще рок в СССР, — как и секс, — в официальном порядке (по бумагам) не наличествовал. Хотя насчёт секса недавно остро высказался Лев Новожёнов в фейсбуке: «Да, секса не было — была ебля».

Так же и с рок-н-роллом. Типа рок запрещён. Но мощный фуззовый чёс по отчизне стоял: — унеси ты моё горе! — как говаривал Чехов.

То есть собственно рок-движение задвинуто чинушами от собеса глубоко в ж… Извините, андеграунд. Там оно и копошилось по-тараканьи — в подполье да по чердакам. Впрочем, как и джаз.

С иной стороны, Rock-n-Roll в Союзе присутствовал, и на очень неплохом уровне — во всевозможных кабаках. Единственном для простых людей месте — символе социалистической вольницы, распущенности и расхлябанности: сарынь на кичку!! Ведь существовала ещё номенклатура с отроками, «мажорами» по-нынешнему, — там свобод предоставлено побольше, ох побольше… Но мы сейчас о другом.

В ресторанах трудились, как правило, очень недурственные музыканты. И несмотря на рапортички, — заполнявшиеся руководителем для отдела культуры с обязательством играть только завизированную программу: — исполняли всё, что на душу ляжет. Стопроцентно всё, удачно выцепленное с Запада. Причём считывали, тогда изрекалось «снимали» материал качественно и точно. Один в один сдирая, оттачивая фактуру. Подражая голосу Эрика Клептона, Рода Стюарта, битлов — до идеального сходства.

В этом смысле soviet рок-идолы — Гребенщиков, Цой, Майк Науменко, всякие «Чайфы», «Наутилусы» etc. — никогда бы не устроились в кабак на работу. Они элементарно не умели ни играть, ни петь, даже нот не знали. Посему остались Цоем, БГ, Майком, Шахриным и Бутусовым. И слава богу. Так вот, Майонез…

Майонез — типичный совок: мамонт на передержке. Он преподавал в музшколе, вёл кружок во Дворце пионеров, по вечерам собирал доморощенный ансамбль — репетировать свадебно-танцевальный репертуар.

Нормальный деятельный смешливый мужичок. С приличествующими амбициями, юморком и гонором. Со вполне обычной коммунальной советской семьёй и охаживаемыми родителями. Капуста-то, бабки водились…

Мы лабали на свадьбах, всяческих торжествах в клубах, на поселковых вечерах — везде, где платили деньги: — по тем временам достаточные и для жены с детьми, и для вина, и для отдыха в Крыму. И даже… если не сильно пить, можно скопить на «копейку»-жигуль. И это было счастьем.

Прошло время…

Всё полетело-закрутилось. Ельцинский вихрь времён снёс преграды и мосты. Сдерживающие, цементирующие миллионы людей в навсегда запрограммированных рамках — десятилетиями.

Двери домов-квартир не закрывались; ребёнок мог запросто переночевать у соседей — если мама запаздывала; в детсадах открыты ночные группы — для работающих сутками родаков; на «обеденный» рубль школяр мог прожить неделю; на 400 рэ отпускных — провести королями семейный отпуск в Ялте. После 91-го всего этого не стало.

Мы встретились с Майонезом в середине 90-х…

Винтажно творческий ВИА-антураж я отбросил давно, — как ящерица хвост. Что-то щёлкнуло внутри: дескать, пора меняться, брателло. Давай сбривай смешные рокерские лохмы, купи пристойные брюки-«босс», достойный малиновый лепень, бери в руки лопату — и начинай грести бабло. Время пришло-нагрянуло: шоу маст гоу он!

Немного выпимши (уж извините за булгаковский диалектизм, — авт.). Но так тогда ездил за рулём весь «высший класс» — коммерсы-бандиты — все пресловуто-лихие 1990-е: пьяными-сраными, не просыхая. Причём дорогие тачки практически все(!) были леваками, угнанными в загранке. С перебитыми кузовными номерами: таможня пахала на износ. Давая авто-жуликам «добро» круглосуточно.

Преступный конвейер — от входа в страну через таможню — до выхода из страны через неё же, по-стахановски перевыполнял капиталистический план ежечасно, ежесекундно: ворованная древесина, лес, тонны ворованного металла, распиленные на куски заводы-самолёты-корабли неостановимым потоком выплывали за рубеж. Вовнутрь же запихивался жуткой древности автохлам, просроченные продукты, палёная водка — плохо разбавленный технический спирт Royal.

Всё это, — в двух словах вышесказанное, — было изображено у меня на лице: своею звериной сопричастностью и некой встроенностью в криминальный процесс.

Вкупе с въевшейся в поведенческую модель распальцовкой, массивными голдовыми браслетом с цепурой и дорогим американским куревом, я произвёл на Майонеза удручающее впечатление.

Старенький «оттуда» пиджак, разваливающиеся, на клею, ботинки, вонючий советский «Космос», перемотанные красным скотчем очки… Из-под них — горемычный взгляд больной коченеющей собаки. [Чувствую, на «андреевщину» сполз, ну да ладно.]

Майонез не мог никуда устроиться — музшколы, Дома культуры, кружки никому не были нужны. Нигде не требовались преподы сольфеджио, гармонии, фортепиано. В ресторанах и на свадьбах включали компьютерную запись, ведущий дискотеки пел под «минус один» — караоке. Живые лабухи вымирали как динозавры.

Официанты ошалело носились, остервенело выпучив зенки, боясь неверно подать вилку. [Иначе нарвёшься на неё же задним местом.] Таксисты услужливо-подобострастно выискивали клиента средь разношёрстной публики: «Вам куда, уважаемый? Э-э-э…» — боясь получить в морду за слишком высокую цену.

Майонез вытирал сальным рукавом слезившиеся глаза, всматриваясь в «иностранного» с незнакомой планеты меня через запотевшее стекло совковых окуляров: «Семья? — едко поперхнулся коньяком. — Разменялись. У меня щас комната в общаге на Производственной, за городом».

Я угощал его дешёвым Hennessy в ближайшей рыгаловке. Вспомнили молодость.

Вспомнили, что в СССР самыми крутыми, т.е. денежными профессиями считались вальяжные таксисты, разухабистые кабацкие оркестранты, высокомерно неприступные швейцары и надменно-холёные официанты.

Да, были ещё всяческие завхозы, завмаги, завбазы, скупщики, — ну, в общем, по торговле, — в том числе по валютке. Но это считалось конкретным злодеянием — с перспективой в три счёта реально улететь на реальные нары.

Сейчас — всё поменялось ровно до наоборот.

Таксисты-официанты — стали чем-то вроде подённого скота: Вася, подай патроны, пшёлнах. В свою очередь, торговцы-скупщики-ростовщики, приватизаторы-биржевики — дико пошли в гору. Становясь миллионерами буквально за полгода-год. Если что-то удачно скоммуниздили и выгодно двинули за бугор.

Майонез ничего этого не понял: не всосал. Объяснять что-либо — бесполезно. Оставалось только грустно выпить за здравие друг друга. И расстаться с бывшим учителем по ледзепелиновскому саунду… — уже навсегда.

— Как ты так смог? — спрашивал он. Зная, что я не отвечу.

По слухам, вскоре он помер где-то под забором, приваленный досками ли, опилками, мусором. Пролежав там неделю, две. Где похоронен — неизвестно.

Вероятно, там его и сожгли вместе с залежалой прошлогодней листвой.