До Луны и налево. Часть вторая.

908

 

(часть первая здесь)

…С семи утра бригада сидела в комнате отдыха. Вошёл Женька и, перекинув ногу через лавку, уселся со всеми.

— Будем ждать, — сказал он. — Сегодня сказали яму на Новокировском засыпать. Мне люди грунт ищут. Пока не найдут — сидим.
— Говорили ж им — зачем вывозить тогда было?
— Это всё Гусев мутит, — сказал Баранов, — ох, я ему однажды…
— Вот именно, — согласился Завгородний и достал из кармана бумажный кулёк с семечками, — грызите.

Витька Овсянников наклонился к кульку и медленно прочел:

— «Опасность переохлаждения при генитальном герпесе». Генитальный — это где?
— Где-где! — буркнул Женька. — Суп с котом. Тебя не спросили. Этого доктора убить пора.
— Кстати, — сказал я, — пойду-ка я к нему путёвку отмечу.

0_107b83_c879f33e_orig.jpg

…И вот тут-то мне повезло так повезло. Причем, сразу я этого не понял, потому что всё шло по накатанной программе. Доктор сидел с таким выражением на лице, что это не он у меня, а я у него должен был спрашивать: «Выпивали?» Всё что ему удалось — повести в мою сторону глазами. Печать в путёвку я поставил сам. Доктор посмотрел на меня с благодарностью и с трудом прошуршал корявым языком: «Ли-те-ра-ту-ру…»

В стеклянном корыте из вороха брошюр и листовок на этот раз торчал какой-то рулон. Я заинтересовался. Плакатов тут ещё не встречалось. А то, что я увидел, когда развернул произведение, убило меня напрочь.

***

…Я думаю, мне мало кто поверит. Скажут, такого не бывает. Я б и сам не поверил, не окажись в нужное время в нужном месте. В кино такого не встретишь. Хотя, в жизни встречается и не такое.

Понятия не имею, кто и с какой целью создал это полотно. Даже не могу представить, для какого учреждения его напечатали. Для обычного человека слишком впечатляюще, для врачей — слишком художественно. Размером плакат был больше листа ватмана. Только бумага тоньше и глянцевая.

Вертикально, во весь размер, от верха до низа, напечатана была… нет, не то! — нарисовано было… тоже не так! Одним словом, плакат изображал всем известный, а многим ещё и доступный орган: женский и очень половой.

Детально. Близко. В мельчайших подробностях. Светотени такие — Рембрандт бы заплакал. Каждый волосок выписан до последнего завитка. Филигранно переданные линии непростой феминистской натуры вели за собою, будоража фантазию.

merge-wallconvert-com-nebula.jpeg

Композиционно полотно как бы затягивало в себя зрителя, как чёрная, простите, дыра, не отпуская его внимания ни на мгновение. Мягкая страсть сквозила в каждом квадратном миллиметре шедевра. Неуловимой грустью веяло от талантливо найденного автором, хотя и несколько неожиданного, образа женского одиночества.

Мастерство художника позволило ему сообщить, в общем-то, мрачному пейзажу волнующее очарование неизведанного, а мужскому зрителю подарить желание причастности к очередному неизведанному.

Плакат заставлял думать. И, главное, чувствовался в нём какой-то интим.

С первого взгляда было ясно, что по силе художественного воздействия даже знаменитая картина «Трубачи Первой Конной» — ничто по сравнению с доставшимся мне раритетом.

Название почему-то отсутствовало. Это в известной степени унижало произведение. А то название, которое первым приходило в голову, не обладало необходимой названию многозначностью и скорее напоминало ругательство.

Внизу мелкими буквами стояло название типографии, тираж, а также ныне забытое мною имя художника. Но одно имя я запомнил, потому что едва ли не больше, чем сам холст меня поразила строчка «Технический редактор В.К.Афанасьев». Технический!

Потом, поразмыслив, я пришел к выводу, что, если произведение рассчитано на такую подкованную аудиторию, как водители КрАЗов, то почему бы ему не иметь технического редактора? В конце концов, литературный редактор картине точно был ни к чему.

— Беру! — сказал я доктору и с рулоном подмышкой отправился обратно в комнату отдыха.

0_107b82_1680c4e9_orig.jpg

Женька ушёл звонить про грунт. Остальные продолжали грызть семечки из кулька с герпесом.

— Вот! — сказал я, разворачивая шедевр на столе поверх семечек.
— Совсем этот маньяк от водки съехал, — сказали мне про доктора после глухой всеобщей паузы.

Два слесаря из ремзоны переглянулись между собой и молча снялись с места. Посмотрев им вслед, Овсянников хлопнул меня по плечу:

— Не знаю, что будет, но чую, ты в прикупе.

Я отнёс плакат в машину и, закрыв дверь, несколько раз подёргал замок. Мимо, махнув мне рукой, прошёл Завгородний. В комнате отдыха он сообщил:

— Люди достали накладные на Курскую-Товарную. Заезжаем, грузимся, выезжаем. Всё в темпе, зря не маячим. Я на воротах. Печать есть.
— Чем грузимся? — спросил Овсянников.
— Отсевом, — сказал Женька, — глина такая мелкая. Из неё плитку делают, унитазы. Дорогая, в общем, как не знаю что. Откуда-то из-под Хабаровска состав пригнали, но их министерство пока не знает.
— А на фига нам эта глина? — спросил я.
— Слышь, стажёр, а траншею на Новокировской ты чем засыпать будешь? Скажи спасибо, я хоть отсев этот нашёл, а то ж вообще ничего не было.
— Ты ж сам сказал, глина дорогая. А мы её в траншею? — не унимался я.
— Страны СЭВ важней унитазов, — отрезал Женька.

— Завгородний! — сказал от двери Гусев. — Ты б подумал всё-таки. Попадётесь — ОБХСС же ко мне придёт.
— Сукин сын! Небитая твоя морда! — повернулся к нему Баранов. — Не мешай людям коммунизм строить. И так неделю без заработков.
— У меня сегодня день рождения, — сказал Гусев. — Тут и отметим. Приходите вечером, кто хочет.

— Хватит сидеть! — поднялся Завгородний. — Светает. Пошли костры проверять.

0_10788d_bac3fc1c_orig.jpg

***

…Третью неделю градусник над въездом показывал минус 29 по Цельсию. Солярка в баках превращалась в желе. 700 машин стояло на базе. 700 костров горело под баками, разогревая солярку. Монголо-татарский лагерь в тревожную и всем памятную ночь перед взятием Козельска смотрелся не так красочно, как наша база.

Тёмные фигуры сновали у костров, подбрасывая в них доски. Грелась солярка, у костров толпились люди и собаки, понемногу светлели звёзды на небе. Всё прозрачней становилась луна. Теплело. Градусник показывал уже минус 27. Из первых заведённых моторов текла в баки по обратке теплая соляра.

— Толкнуть? — спросил Овсянников.
— Давай! — сказал я.

КрАЗ у меня, конечно, был новый. Но аккумуляторов на нём всё-таки не было. Витька примерился своим кузовом в мой и только собрался меня долбануть, как из тающей темноты заорали: «Стой!!!»

Овсянников вылез из кабины. Я тоже. Со стороны ремзоны подкатила тележка.

— Отойди! — сказали мне.

Я отошёл. Из-под старого ватника слесаря ремзоны вытащили два нулёвых Tudor’a, раскрашенных в цвета пятой республики. Они мигом воткнули батареи в аккумуляторный ящик, набросили провода на клеммы и кивнули мне: «Лезь, заводи!»

КрАЗ взревел.

— Что это было? — спросил я слесарей.
— Это только начало, — сказали слесаря, — вечером поговорим. С трещотками нормально?
— Нормально.
— Ну, вот и давай до вечера, — буркнули слесаря и удалились со своей тележкой в сторону ремзоны.

0_107b7f_48b9cf31_orig.jpg

…Полдня мы возили отсев с Курской на Новокировский и сбрасывали его в траншею.

— Хорошая глина у вас, — по-доброму сказал прораб. — Плотненько садится.
— Не одно твоё министерство так считает, — ответил Женька.

Вечером, когда я появился в комнате отдыха, там уже гуляли. Вдоль стенки радостно расхаживал Серёга Баранов, потирая кулак, наконец-то сбитый об морду Гусева. Сам Гусев, отсвечивая нежным фингалом, уютно спал в декольте бухгалтерши, которая через его голову тягала себе в рот стопки с водкой.

Иногда несколько капель водки проливались Гусеву в ухо. Тогда он, как пёс, тряс головой, а бухгалтерша ему в ухо ласково дула. Потом всё повторялось.

Из тёмного угла тускло моргал засыпающий доктор, а бригада пела песню про «помирать нам рановато». Только я уселся, как хлопнула дверь и в комнате объявились два слесаря из ремзоны, а за ними какой-то мелкий слесарёнок.

— Ты не пей, — предупредил меня Завгородний, — надо сегодня кого-то на снег послать в ночную смену. Путёвка — 28 рублей. Будь другом, поработай, а завтра можешь не выходить.

— Если засидимся, завтра вообще никто не выйдет, — предположил я.

Делегация ремзоны устроилась за столом и вытащила свои бутылки.

— Как Тюдоры? — спросил главный. — Тянут?

Я не сразу понял, что он про аккумуляторы. На фоне Овсянникова и Баранова, интересующихся английским, легко было предположить, что ремзона всерьёз занялась войной Алой и Белой Роз. Но это было не так.

0_107881_5a05ecfe_orig.jpg

Сначала слесаря, как культурные люди, предложили выпить за Гусева. Гусев попытался выпутаться из декольте, но бухгалтерша одним движением засунула его обратно.

— Овсянников, скажи тост, — попросил Женька.

Витька встал и сказал:

— Ай эм э драйвер, нах! Так? — он посмотрел на меня.

Я зааплодировал. Витька приободрился и продолжил:

— Ай хэв э биг трак, нах. КрАЗ ту хандрид фифти сыкс, нах. Вёршэн Би.
— Ты про что? — спросил Завгородний.

Витька пожал плечами:

— В смысле, предлагаю выпить за Гусева.

Гусев снова было полез из декольте, но бухгалтерша даже рук не стала распускать, а легко вогнала его на место коротким ударом подбородка по Гусевской голове. Гусев свалился обратно.

Я посмотрел на слесарей.

— Выйдем? — предложили слесаря.
— При всех, — жёстко сказал Завгородний. — При бригаде.
— И при мне, — нечётко попросил Гусев из бухгалтерши.

— Значит, предложение такое, — сказали слесаря. — Ты нам — картину, мы тебе — год без проблем. Любая запчасть в день поломки. Включая дефицит. Чё скажешь? Обои хорошие тоже достанем. Замки врежем.

Я посмотрел на Женьку. Тот кивнул. Я перевёл взгляд на Овсянникова.

— Нормально, — согласился Витька.
— Обои сам куплю. Но договор на всю бригаду, — потребовал я.

Obvesy-i-ramy-gruzovikov-iz-nerzhavejki-1.jpeg

Баранов по кругу разлил всем.

— Чтоб закрепить, — объяснил он и облизал сбитый кулак.
— Идёт, — согласились слесаря, разбирая стаканы. — Двенадцать КрАЗов — не так сильно много. Потянем.

Я принёс плакат. Женька развернул его на столе. Посланцы ремзоны, наклонившись над столом, минуты три изучали изображение.

— Вроде, всё сходится, — осторожно сказал главный искусствовед. — И красиво тоже.
— Точно ничего не напутано? — заволновался слесарёнок.

Весь худсовет посмотрел на него с презрением.

— Люди проверяли, — строго сказал Завгородний, ткнув пальцем в строчку «Технический редактор».
— Семёновна, ты что скажешь? — спросил Овсянников.

Бухгалтерша, придерживая голову Гусева, вытянула шею и долго рассматривала полотно.

— Ну? — спросил Женька.
— Молодая, — оценила Семёновна. — А так всё правильно. Хотя шалава. Я б не смогла.
— Шалава даже лучше, — одобрили слесаря. — Ну, всё! Пусть теперь хоть кто-нибудь попробует даром на ремонт влезть. Кроме твоей бригады, Жень.

0_107888_73f2c9a2_orig.jpg

Мрачный Женька выпил сразу стакан и насупился. Слесаря ушли.

— Скотство какое-то, — сказал Женька и снова выпил. — Везде докторá, как докторá. Бери у него ключ.

Я вытащил ключ из кармана у спящего доктора и пошел за Женькой. В кабинете Завгородний взял в охапку половину литературы из стеклянного корыта и сказал мне:

— Цепляй остальное.

Теряя листки, мы вышли на улицу. Женька свалил добычу под бак моего грузовика и достал зажигалку. Со стороны ремзоны слышались взволнованные голоса и стук молотков.

— И огонь её не берёт, — удивился Женька, пытаясь разжечь толстые глянцевые брошюры.

В конце концов мы зажгли какой-то дешёвый «Мастит», отпечатанный на тонкой бумаге, и уже от него удалось запалить сваленную под баком кучу.

— В огонь, всё в огонь, — яростно бормотал Завгородний, валенком сгребая в костер разлетевшиеся бумаги, — чтоб и следа не было.

kraz_255b_6x6_samosval.7.product.lightbox.jpeg

…Потом относили спать доктора. Потом произвели аккуратную расстыковку Гусева и бухгалтерши. Гусев оторвался от грудей, громко чпокнув присосавшимся к ним ухом. Потом ушли Витька и Серёга, а за ними и вся бригада. В ремзоне по-прежнему стучали.

— Поедешь на Яузу, по пути закинь меня домой, — попросил Женька. — Ноги не идут.

Под баком летала зола. Бак был тёплым. Женька влез в кабину, я потянул на себя ручку перекрытия топлива и повернул флажок. КрАЗ завёлся с пол-оборота. Развернувшись, мы поползли по свежему снегу к воротам.

И тут на ремзоне неожиданно загорелся непонятно откуда вдруг взявшийся там прожектор. Раньше его не было. Над воротами, в полутьме, по-прежнему виднелась надпись «Комплексная бригада — Школа коммунизма». А ниже, на самих воротах, ровно там, куда бил прожектор, висел — но теперь уже за стеклом и в раме — мой плакат. Под ним свежей краской было написано «Добро пожаловать!». И стрелкой показано, куда именно. Над всем этим светила большая кривая луна.

— Сукины дети, — сказал Женька заплетающимся языком.

С Открытого по Просторной и Богородскому мы поехали к нему на Потешную.

— По нашим данным, — вдруг опять заговорил Женька, — Москвы уже нету давно.

Он махнул рукой:

— Вот ни трамваев нет, ни домов, ничего. По отчётам нашим. Одна большая яма. Глубина — километр. Минимум. А то и два. Столько мы грунта вывозим, понял? По отчётам нету города. А страна живёт. И город тоже. Вот я с вас рубли собираю, они наверх идут. Там сколько надо остаётся и снова вниз. От нашего министерства ихнему. Вплоть до последнего геодезиста, который всё замеряет. Не знаю, даёт он рубль своему теодолиту или не даёт.

Помолчав, Женька продолжил:

— А эти, которые летом дороги поливают, у них, говорят, по ихним отчётам, по две Москвы-реки каждый год на полив уходит. И по три Волги. Вот так. Но воровать нельзя. Посадят. Я тебя предупредил.

Его совсем развезло. Я затормозил на стыке Бухвостова и Потешной. Дорога шла налево и направо.

— Куда ехать, Жень? — спросил я.
— Прямо, — сказал Женька.
— Куда прямо? Там дома.
— Нету никакой Москвы, — еле слышно повторил Женька. — Согласно документации.
— Да подними ж ты голову, блин! — рассердился я.

0_107b2f_e2225ccd_orig.jpg

Женька открыл глаза и долго смотрел ничего не понимающим взором на улицу и луну в облаках над ней.

— А знаешь что? — вдруг воодушевился он. — Давай сейчас — до Луны и налево. Ты и я. Больше никто. Посмотрим хоть. Давай, а? Бросим всех тут на хрен. А та-а-аммм!…

И не договорив, он завалился в угол кабины, взбрыкнув белыми валенками.

***

…Через полгода за драку в районном совете лишили депутатской неприкосновенности и посадили Серёгу Баранова. На время выездного суда, который проходил на автобазе, плакат на ремзоне завесили простынёй. Потом, после суда, снова торжественно открыли, сдёрнув простыню, как с памятника.

Серёга обещал вернуться. Без него Овсянников не захотел дальше учиться английскому. Наверно, оно и правильно. Фразу «Ай эм э драйвер» Витька и так уже мог чётко произнести в любом месте и по любому поводу. Весной у него родила жена и Витьку не хотели к ней пускать. Он им серьёзно сказал «ай хэв э биг трак» и они решили не связываться: пустили.

Доктор наш в мае умер. А новый доктор никакой литературой уже никого не баловал. Да и сам почему-то не пил.

Женьку несколько раз таскали в ОБХСС из-за отсева, неизвестно куда девшегося с Курской, но Женька вывернулся. «Главное при социализме — не воровать», — радостно резюмировал он свои встречи со следователем.

0_107b2e_8b92a153_orig.jpg

…Летом наша комплексная бригада окончательно забила на государство и перешла на обслуживание дачников. Машина у меня работала как часы. Малейшие проблемы ремзона решала мигом. Я уже купил фото-обои «Закат в Суздале» для кабины и даже врезал в двери финские замки, как вдруг, неожиданно для самого себя, бросил комбинат.

Как потом оказалось, КрАЗ-256Б был тем грузовиком, на котором окончательно завершилась моя карьера профессионального водителя. Я спрятал права подальше и определился в МГУ изучать историю германских языков. Про то, чем закончилась история с горой в Балашихе и есть ли там теперь курорт Шамони-2, мне, как уже говорилось, ничего не известно.

Иногда, оглядываясь вокруг, я вспоминаю Женьку Завгороднего и тогда мне снова хочется сесть за руль тяжёлого грузовика и уехать туда, куда звал меня мой бригадир — до Луны и налево. Или направо. Честно говоря, мне всё равно.

***

А коммунизм мы в тот раз так и не достроили.

 

 

Ловитесь в наши сети:

Google Новости: Mayday

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks

Загрузка...