«ДЕВОЧКИ, ДАВАЙТЕ ПЛАКАТЬ ОРГАНИЗОВАННО!.. «

Декабрь 22, 2015 8:51 дп

MayDay

Tanya Loskutova:

— Так говорила училка испанского, когда умер Сталин.

Она бодрым шагом вошла в класс и расчистила стол для своей головы. Потом, не глядя на нас, с умеренным стуком уронила
голову на стол. Ещё, каким- то предостерегающим жестом подняла ладошку, как бы говоря:»Молчите, молчите , не сейчас…»

А мы и так молчали. У нас перед ней было уже два урока. И две другие училки тоже роняли головы. А потом делали горлом
глотательные движения, это называлось «проглотить комок в горле», и говорили:
— Девочки, сегодня у нас большое горе… Умер наш дорогой товарищ Сталин…»

Мне нравилось, когда кто- нибудь умирал… Даже если не такой великий.
Даже если спекулянтка с третьего этажа, тётя Паша .
Взрослые становились тихие и ласковые…
Они с удовольствием показывали, что не стыдятся своих слёз…
И тем самым до окончания похорон как бы приближали нас, дворовую шпану, к своей взрослой жизни.

Я не хочу врать, что мы ждали смерти вождя. Но эти сводки о его состоянии, шепоток в коммуналке, что ОН уже умер, а «они» всё скрывают…

Мы с моими двумя подругами даже подозревали, кто такие «они».
Конечно же, врачи-вредители, «убийцы в белых халатах «…

Дома-то бабушка, грозя кулачком потолку в коммунальном коридоре, вовсю проклинала Сталина… За моего папу, за
меня -«сиротинушку», за то, что Бася Марковна живет в двух комнатах, а мы все — в одной…

Но все это выглядело как- то буднично и нестрашно. Может, потому, что в компании с вождём проклиналась моя мама, местечко на Украине, где ей, старшей из девятерых
детей, так и не нашлось » приличного» мужа …

Короче, мы, три подруги, ждали смерти Сталина потому, что смерть была куда интересней болезни.
Пока голова нашей «испанки» лежала на столе, весь класс придирчиво всматривался друг в друга. Это были ростки коллективного подлого, которому потом, во взрослой жизни
суждено будет проявиться или, спрятавшись, быть всегда под рукой … На всякий случай…

Каждый изображал скорбь в силу своей артистичности. Валя Мищенко плевала на свои пальцы и смачивала ими свои длинные , редкие ресницы. Повернувшись ко мне , она простодушно спрашивала шепотом: «Мне правда идёт, когда я плачу? Мне всё так говорят…»

Дорочка Львовская под партой тёрла свои и без того вечно красные , коньюктивитные глаза…
Я ужасно хотела писать, но никак не могла вписАть это в свою скорбь…
Вдруг с последней парты раздался душераздирающий вой…
Это Галя Юркова, двоечница и кривляка, решила не упустить свой шанс быть оставленной в покое хотя бы сегодня.
Так воют на похоронах в деревне… Мы знали это по кино…

Пока мы с ошалелой завистью смотрели на голосившую Юркову, очнулась от своей каталепсии училка .
Решив , что воет весь шестой «Б», она стукнула журналом по столу и произнесла привычным, классным голосом:
— Девочки, давайте плакать организованно!

Поняв, что это и мой шанс, я, задрав голову (чтоб не «пролить слёзы»),почти вслепую, снайперски выскочила за дверь…

Всё это я вспомнила, глядя на Фелю с мусорным мешком в руке.
Сначала я, с запоздалой обидой на Сталина, вспомнила, как из-за него мне дважды в один день не удалось выбросить мусор…

Мы жили на пятом этаже без лифта, помойка была на «заднем» дворе… Когда меня не пускали гулять, я хватала полупустое
ведро и бежала к помойке…

Никто из мальчишек, играющих в футбол на заднем дворе даже не взглянул в мою сторону…
Не выпуская ведра из рук, я остановилась около площадки, «траурным» голосом произнесла:»Как Вы можете играть в
футбол, когда в стране такое горе?!»

Стоявший у самой помойки и следивший за матчем  дебильный дворник Васятка хлопнул себя по коленкам, и, улюлюкнув,
сделал вид, что хочет меня догнать.
Стоит ли говорить, что меня, с моим мусором не мог бы
догнать даже гепард…

Поздно вечером соседка, знавшая мою любовь к улице, решила сделать мне приятное и попросила вынести уже полное
ведро… Я ещё раз про себя отметила, что смерть не очень близкого человека делает соседей добрее…

Зайдя в деревянную пристройку с баками, я наступила на чью- то руку. С криками «мертвец, мертвец», я снова взвилась на пятый этаж. Снова с полным ведром…

Больше ничего интересного в этот день не было… Кроме одной и той же фразы, которую слышала еще много дней…
«Как же теперь жить», спрашивал потерявший на войне обе ноги, сосед Гусев…

«Как же теперь жить», спрашивала отсидевшая три года за спекуляцию пьяница Дуся…
«Как же теперь жить», спрашивал туберкулезный сосед -чекист Альтухов…
«А что же теперь?», спрашивала моя бесстрашная мама…
Когда арестовали моего отца , мама не один год бомбила письмами разные инстанции.

В 1996-м году, когда, благодаря Мемориалу, мне вернули копии допросов, листочки из папиных блокнотов, фотографии его,
избитого во время «допросов» , я нашла и одно мамино письмо Сталину…
Без «дорогой», без «товарищ», без заверений в папиной лояльности…

Это было гневное, требовательное письмо, полное упрёков в «неумении подбирать кадры», и ,»если уж там работают одни
идиоты, то пусть и её посадят вместе с ним»…
Подобного я не встречала даже в литературе .

Догадывалась ли она, когда писала, что его давно нет в живых ?
Теперь уже не спросишь, мамы не стало за три года до этого..
А, главное, и не обнимешь ее, и не расскажешь, что я и не такая уж сволочь , какой иногда казалась,..

Loading...