ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ ЛЮДЫ НЕГОДЯЕВОЙ. Часть Первая

1627

PHIL SUZEMKA:

 

То, что описано ниже, в действительности произошло в конце восьмидесятых, в одном из московских кинотеатров, где мне довелось работать переводчиком. Имена и фамилии действующих лиц — подлинные, изменено лишь название кинотеатра. После того, как приведенная ниже история благополучно закончилась для всех ее участников, Людмила Негодяева уволилась из кинотеатра по собственному желанию.

***

За Танькой Швырялкиной дуровоз приехал. Танька ела хлеб, обмакнутый в водку, и рвала билеты. Говорили, будто санитары ловили Таньку смирительной рубашкой как бреднем. Ерунда! — Танька ела хлеб, обмакнутый в водку, и рвала пополам билеты, а на крыльце навзрыд плакала Люда Негодяева.

Санитары вылезли из своего дуровоза, как две крысы из трубы. Они вытягивали немытые шеи и привычно рыскали взглядом по сторонам.

— Собаки, не люди! — неожиданно сказала Негодяева.
— Швырялкина? — спросили санитары.
— Не-го-дя-е-ева! — залилась Люда еще горше.

Швырялкина вдумчиво подлила в мисочку водки и порвала пополам еще два билета. Из аппаратной вышел дрожащий Павел Борисович и визгливо крикнул:

— Полюбуйтесь на это безобразие!

Санитары вытянули в его сторону немытые шеи.

— Горе мне! — кричал Павел Борисович.

Павел Борисович знал что кричал. В аппаратной лежал Трышков. Лента кончилась. Кассета вращалась и била его концом ленты по попе.

— Вставай! — взвизгнул Павел Борисович.
— Семь! — произнес Трышков.
— Что?
— Семь, — повторил механик, — восемь… девять… Всё. Нокаут!

Павел Борисович, причитая, побежал вниз:
— Швырялкина! Перестань хоть билеты рвать!

Люда вытерла сопли и застенчиво улыбнулась санитарам.
— Заходите в зал, — пригласила Люда.

Санитары, гремя обувью, вошли.

В зале, прямо на креслах, лежала трехметровая люстра, валялись бутылки, а в раздавленных лампочках спал Петька. Рядом с Петькой сидело четыре бомжа. Было без пяти девять.

— Греетесь? — взвизгнул Павел Борисович, глядя на бомжей. — В лохмотьях сидите?! Отбросы кушаете?!

В зале было холодно. Бомжи поплотнее завернулись в лохмотья и съели по отбросу.

— А!!! — заорал Павел Борисович, тыча в одного бомжа пальцем и сатанински хохоча. — Миллионный зритель! Миллионный зритель! Помню, помню, не уйдёшь! Рыбу ему подарили! Цветы купили! Ух!

Павел Борисович сел в ящик с лампочками и заплакал. Лампочки под Павлом Борисовичем глухо чавкнули, как яйца под неопытной курицей. Санитары поёжились и вышли. Миллионный бомж бесчувственно посмотрел на Павла Борисовича. Три другие бомжа посмотрели на миллионного.

— Рыбу я съел, — сказал бомж, — а цветы какой-то бабе продал.
— Мне! — зарыдала сзади Люда Негодяева. — О, господи! Да провалитесь ж вы все пропадом!

Она пнула ногой Петьку.

— Спишь, да?! Спишь, пёс! Как комплимент говорить, так он не спал. Какой комплимент придумал, гад! Я цветы у бомжа купила! Хотела, чтоб праздник, как у людей!

Она немножко подумала и с пафосом сказала:

— Встань, дурак, когда с тобой Негодяева разговаривает!

В зал опять вошли санитары.

— Встань, говорю! — пылко повторила Люда.

Петька спал. Павел Борисович брезгливо выгребал из-под себя какую-то скорлупу. Миллионный бомж смотрел на них уже как на родных. А Петька спал.

— Ну, всё! — сказала Люда.

Она подхватила с пола целую лампочку и треснула ею Петьку по лбу.

— Ты чё! — подскочил Петька. — Чё швыряешься?!

Люда подхватила ещё одну лампочку и опять треснула ею Петьку по лбу. Лысая башка Петьки была облеплена блестящими осколками, будто глобус на школьной дискотеке. Петьку можно было на ёлку вешать.

— Швыряется!!! — в ужасе заорал Петька. — Швыряется!!!

В общем-то, это самое слово и погубило Негодяеву. Санитары прыткой иноходью подбежали к Люде и, когда Петька еще раз получил по лбу лампочкой, которую Люда добыла из-под Павла Борисовича, один санитар сказал другому:

— Лови её, дуру такую!

Павел Борисович, не веря глазам, поглядел со своего насеста на Люду, которую окучивали санитары, и прошептал, скрипя лампочками:

— Какой ужас! Уборщица сошла с ума!

А ещё через минуту дуровоз унёс плотно упакованную Люду Негодяеву в прекрасные дали. Петька соскрёб украшения с лысины и пошел будить Трышкова.

— Не рой яму другому, — подвела итог бурному утру Швырялкина.
— Швырялкина, — устало произнес Павел Борисович, — перестань билеты рвать, мне от этого звука проклятого зубы сводит.

Он огляделся. Вокруг лежали битые лампочки, валялась перевёрнутая люстра, чавкали отбросами бомжи.

— Ужас, — повторил Павел Борисович. — Ужас какая грязь. А Люду увезли.

***

…Утром не могли найти Трышкова.

— Уволю! — стенал Павел Борисович. — Он же так до вечера может не прийти!

Швырялкина с Петькой согласно кивали головами.

— Не придёт! — визжал Павел Борисович. — Вот не придёт и всё! И что я тогда миллионному зрителю покажу? — Негодяеву?!

Он посмотрел на Негодяеву.

— Тебя, что ли, цветами обложить да миллионному зрителю отдать, да? Так, что ли? Яблоня ты наша в цвету!

Люда попятилась, волоча за собой швабру.

— Где Трышков?! — снова завопил Павел Борисович, но тут взгляд его неожиданно упал на Швырялкину.

— Швырялкина, — на редкость спокойно спросил Павел Борисович. — Ты где опять билеты нашла? Чего ты их рвёшь все время! Зрителей же никаких нету!

Из аппаратной вышел Трышков.

— Вот он! — подскочил Павел Борисович. — Швырялкина, подожди билеты рвать! Слушай, Трышков… Петя, отбери у неё билеты. Слушай, Трышков, моё терпение лопнуло! Всё! Пишешь заявление о переходе в другой кинотеатр. Хватит! Иди сюда! Ты где был? Где ты был, я тебя спрашиваю?
— Спал — где был? — удивился Трышков. — С вечера ещё.
— Всё! — всхлипнул Павел Борисович. — В гроб загоняют. Сил моих никаких нет!

Он снова успокоился и ткнул пальцем в сторону аппаратной.

— Пошли теперь давай!

Вихляя толстенькими бедрами, он побежал наверх. За ним пошел Трышков, за Трышковым — Петька, за Петькой — Швырялкина. Последней, опасливо волоча швабру и боясь, как бы её, обложенную цветами, не отдали миллионному зрителю, в аппаратную протиснулась Люда Негодяева.

Павел Борисович стоял у стола, опираясь на него рукой.

— Садись, Трышков.

Трышков сел.

— Пиши!

Трышков пугливо взял ручку и листок:

— Заявление писать?

Павел Борисович нервно хохотнул и погрозил Трышкову пальцем.

— Ишь ты! — мстительно сказал Павел Борисович.
— Ну, не-е-ет! — злобно протянул Павел Борисович.
— Не выйдет! — рявкнул Павел Борисович. — Какое теперь тебе заявление?! Не-ет! Теперь прика-а-аз.

Он с ненавистью оглядел всю компанию и ткнул в листок:

— Приказ. Пиши: Приказ. Написал? Так! За эгоизм и разгильдяйство… Чего остановился? За э-го-изм… Чего не пишешь? Испугался, да? А! — испугался!

Трышков положил ручку.

— Павел Борисович, а как буква «Э» пишется?
— Издеваешься?! — взвился Павел Борисович. — В гроб вогнать хочешь?!
— Какой гроб! — не выдержал Трышков. — Букву я эту забыл!
— Врёшь!
— Забыл!
— Врёшь!
— Сами покажите, тогда напишу.
— Дай ручку!
— Нате!

Павел Борисович взялся за ручку, сунулся к листку, потом засопел, потом покраснел, потом поднял глаза к потолку и вдруг в сердцах кинул ручку на стол.

— Швырялкина, а ну ты напиши!

Люда Негодяева на всякий случай вышла за дверь.

— А! — обрадовался Трышков. — Забыли, забыли!
— До инфаркта доведёте! Ну, забыл.
— Ага! А я вообще не знал! Чё смотрите?! Не знал и всё! А чего я пишу? А чего мне тут писать? Где… Сейчас. А, вот! Читайте!
— Что?
— Читайте! Вот. «…Дирекции кинотеатра «МИР». Ди-рек-ции. Вот, видите? Вот! «МИР», видите? — «МИР».«Дирекции кинотеатра «МИР» от киномеханика Трышкова А. Заявление». За-яв-ле-ние! Так! Вот:«…прошу предоставить мне очередной оплачиваемый отпуск. Подпись: Трышков». А? Что, съели? Ну и где тут эта буква? Был бы кинотеатр «МЭР», может, знал бы. А то — «МИР». Или — «мэханик»…

— Что ты мне тут мычишь?! — не выдержал Павел Борисович. Ты мне на нервы действуешь!
Очэрэдной…
— Не мычи, тебе говорят! Всё! Хватит, я тебе сказал!

***

— Павел Борисович велел передать…

Трышков стоял, уперевшись ладонями в стол. Перед ним сидели Швырялкина с Петькой и стояла Негодяева.

— …велел передать, что по его данным, к нам сегодня должен прийти миллионный зритель. Правда, данные эти могут быть сильно завышены.

Он посмотрел на Швырялкину. Швырялкина убрала мисочку с водкой и вытерла крошки со рта.

— Сильно завышены, — ещё раз сказал Трышков. — Потому что считали по билетам, а билеты…

И он опять выразительно глянул на Швырялкину. Швырялкина покраснела.

— Слушай, Швырялкина, где ты, правда, билеты берёшь. И чё ты их рвёшь все время, а? До миллионного зрителя дорвалась уже…
— Не воспитывай! — сказала Швырялкина. — Эгоист! Если б кто-нибудь в кинотеатре знал, как эту букву писать, небось не командывал бы сейчас! Пьяница.

И она опять поставила к себе на колени мисочку с водкой.

— …В общем, — продолжил Трышков, — Павел Борисович дал деньги, чтоб цветы купить и подарок какой-нибудь. Предлагаю послать Негодяеву. Кто за?

Швырялкина с Петькой быстро подняли руки.

…Людмила Негодяева, толстая женщина низкого роста, сидела на стуле, одной рукой прижимая к бывшей в употреблении груди букет, счастливо улыбаясь и стыдливо прикрывая другой рукой рот, в котором пугающе торчали золотые зубы.

На голове у Негодяевой росли розовые волосы. Ярко-зелёные ресницы Негодяевой стукались друг об друга, когда Люда томно закрывала глаза, чтоб понюхать цветы. Нюхая цветы, Негодяева издавала такой звух, будто ела суп.

— Какое счастье, — сказал Трышков, — что у Люды Негодяевой сегодня день рождения.

Петька и Швырялкина посмотрели на Трышкова так, будто хотели, чтоб он им объяснил, какое именно это счастье.

— К сожалению, — продолжил Трышков, — мы поздно узнали об этом замечательном событии: уже после того, как Люда купила цветы миллионному зрителю.

Негодяева шумно понюхала букет.

Но, — заметил Трышков, — мы зато купили Люде подарок, я и Петя, мы купили ей рыбу.

Он широким жестом бросил на стол сверток и развернул газету.

— Великолепный толстолобик! — сказал Трышков. — Жирный, с икрой, с вот таким, я думаю, пузырём. В общем, бери, Люда, рыбу.

Негодяева взяла рыбу и понюхала её также, как и цветы. Трышков взял в руку стакан с водкой. Петька взял свой стакан. Швырялкина взяла мисочку.

— Швырялкина! — попросил Трышков.

Швырялкина с сожалением отлила в стакан водку из мисочки и чокнулась со всеми.

— Не имя красит человека, — почему-то сказал Трышков и посмотрел на рыбу, — я желаю тебе, Люда, быть такой же, как этот толстолобик!

Люда растерянно посмотрела на собравшихся.

— С пузырём? — удивился Петька.
— С икрой! — ехидно заметила Швырялкина. — Эгоист!

Трышков возмутился:

— Причем тут — с пузырём?! Посмотрите на рыбу. И посмотрите на Люду! Я желаю, чтоб она всегда была такая же…
— Вяленая, — съязвила Швырялкина.

Люда совсем расстроилась и перестала нюхать рыбу.

— Швырялкина, — строго сказал Трышков, — я тебе ещё раз повторяю: посмотри на Люду и посмотри на рыбу. Я хочу, чтоб наша Люда была всегда, как наша рыба, такая же крепкая, это… несгибаемая…
— Про запах скажи, — попросил Петька.
— Да про что не скажи — сила! Во всём. Одно название только — толстолобик!

Все посмотрели на Негодяеву. Негодяева посмотрела на всех.

— Хорошая голова, чего ты, — сказал Петька, поднимаясь. — Вот я теперь. Я тост знаю. Он вроде комплимент. Меня ему в милиции научили.

— Люда! — обратился он к Люде.

— Какая Люда? — раздался из двери визгливый голос Павла Борисовича. — Пьёте опять? Пьёте? Ну вот скажи, Трышков, ну ведь пьёте же, да?

Павел Борисович всплеснул ладошками и сам себе сообщил:

— Пьют! А про миллионного зрителя у них голова не болит!
— Мы цветы купили, — хмуро сообщил Трышков. — Негодяева, отдай цветы Павлу Борисовичу, у него голова болит.

Негодяева, сопя, протянула цветы Павлу Борисовичу.

— А подарок памятный? — потребовал Павел Борисович. — Где подарок, Трышков?

Люда прижала к груди рыбу.

— Ваш зритель, Павел Борисович, — заметил Трышков, — и от одних цветов опухнет.
— Перестань ерунду говорить! — злобно сказал Павел Борисович. — Мой не опухнет. Где подарок памятный?
— Люда, отдай ему и рыбу, — попросил Трышков. — Что это за напасть такая! Миллионный зритель откуда-то взялся. Жили-жили как люди, теперь рыбу кому-то отдавай!

…Петька с Трышковым решали кроссворд. Швырялкина ела свою водку. Негодяева в углу распускала зеленые нюни по розовым волосам.

— Девятнадцать лёжа: целебное растение, семь букв, — сказал Трышков.
— Конопля, — ответил Петька. — Мне в милиции говорили.

Швырялкина оторвалась от водки:

— Кто тебе, дураку, там такое говорил?
— А эти, — махнул рукой Петька, — волосатые. Мне и комплимент там сказали.
— В милиции?
— В милиции.
— Хрен знает что! — вздохнул Трышков. — В милиции комплименты говорят, Павел Борисович у Негодяевой рыбу отбирает. Живем, как на Марсе. Негодяева, перестань плакать!
— Бу-у-ду! — взвыла Люда.
— Ты, Трышков, плетёшь сам не знаешь что, — заметила Швырялкина. — Тебя послушать, так на этом твоем Марсе директора кинотеатров у женщин рыбу отнимают! Алкоголик.

Дверь хлопнула и на пороге появился растрепанный Павел Борисович:

— Все в сборе? Так! Пришёл миллионный. Сейчас все выходим и поздравляем. Смотрите мне! Петя, как занавес?

Петька пожал плечами:

— Да не поймёшь: то ничего, то заедает.

— Чёрт! Работнички! С ума с вами сойдёшь. Не дай бог!… Вот что: Швырялкина, поставь свою миску проклятую, иди на сцену. Негодяева! Чего ты ревёшь? Чего у тебя волосы розовые? Господи! в учреждении культуры — уборщица с розовыми волосами! Мальвина, блин! Негодяева, надевай платок и…
— Не буду!
— Надевай, сказал!
— Не буду! — крикнула Негодяева. — Не на Марсе!

Она снова заплакала. Павел Борисович всплеснул руками:

— У меня сейчас припадок с вами случится! Швырялкина! А у тебя хоть волосы нормальные?
— Пегие, — сказал Петька.
— Павел Борисович, — спросил Трышков, — вы нас что, стричь наладились?

— Трышков, не сходи с ума при мне, — спокойно сказал Павел Борисович. — Кто зрителю цветы дарить будет? Надо, чтоб женщина. А кто? Посмотри на Негодяеву! Все посмотрели на Негодяеву! Это нормально, чтоб человек с розовыми волосами ходил, я вас спрашиваю?! Петя!

— Я лысый, — поспешно сказал Петька.
— Я сам вижу, что лысый! — остервенело сказал Павел Борисович. — В общем, наденешь это…, ну это… ну как его…
— Платок, — подсказал Трышков.
— Трышков! Чёрт тебя побери! — завопил Павел Борисович. — Молчи, ради бога! Петя! Наденешь это…

Павел Борисович сжал кулачки и стиснул зубы.

— Кепку? — предположил Петька.
— Дурак! — окончательно расстроился Павел Борисович. — Это… Пиджак!!! Наденешь пиджак, выйдешь на сцену, подаришь зрителю цветы.
— Я?
— Ты.
— А что лысый, ничего?
— Ничего! Зато не лиловый, как эти…

Павел Борисович показал на Негодяеву и Швырялкину.

— Павел Борисович, — тихо попросила Негодяева, — можно мне? Я надену платок. Я ж не знала, что вы про цветы…

На сцене стояли: Павел Борисович с рыбой, Петька в кепке и пиджаке, и Негодяева с цветами. На голове у Негодяевой был оренбургский платок, скрывавший розовые негодяевы волосы.

Павел Борисович тихонько завывал:

— Швырялкина — сволочь! Не могли другого платка найти?
— Другого нету, — шёпотом оправдывался Петька.
— Да ты посмотри на неё — она ж на тифозную похожа. О, горе мне!

Люда Негодяева и впрямь была похожа на тифозную: плотно замотанный платок наезжал на брови, был обмотан вокруг шеи и завязан под подбородком.

— Товарищи! — обратился к залу Павел Борисович. — Сегодня в нашем кинотеатре знаменательный день! — к нам пришел миллионный зритель. Вот я записал место и ряд, на котором он сидит.

Павел Борисович переложил рыбу подмышку и полез в карман. Рыба качнулась под рукой Павла Борисовича и высунула из газеты свою тупую рожу.

— Прямо как Негодяева в платке, — заметила Трышкову Швырялкина.
— Четвёртый, товарищи, ряд, восемнадцатое место! — сообщил Павел Борисович залу.

В зале сидело человек пятнадцать зашедших погреться бомжей и две старухи восемнадцатого века c ридикюлями. Старухи сидели в первом ряду. На четвёртом никого не было.

— Четвёртый ря-а-ад! — гадливо улыбаясь и чуть не плача повторил Павел Борисович, с тоской оглядывая зал.
— Нету ж никого! — шепнул Петька.
— Сам вижу! — страдальческим тенором ответил Павел Борисович. — Что же, товарищи, кто это тут у нас из четвёртого ряда, а?

Бомжи заелозили.

— А! Вижу! — закричал Павел Борисович. — Вот товарищ что-то сказать хочет. Что же вы, товарищ?

Бомжи, сгрудившиеся в шестом ряду, тревожно забубнили.

— Начистят нам морды, Павел Борисович, — шёпотом предупредил Петька, — только зря рыбу потеряем.
— Товарищ Швырялкина! — звонко позвал Павел Борисович. — Проверьте у зрителей билеты.
— Кино давай! — крикнули бомжи.

Старухи впились глазами в рыбу. Павел Борисович засуетился:

— Минуточку, минуточку, товарищи зрители! Швырялкина!

Швырялкина второй раз приступила к любимому делу. Она шла по рядам, отбирая у бомжей клочки уже изорванных ею билетов, проверяя их и дорывая окончательно.

— Вот он! — зычно сообщила она, тыкая пальцем в одного из бомжей. — Четвёртый ряд, восемнадцатое место!
— Никуда не пойду! — заявил бомж. — Весь зал пустой и так.
— Перестаньте, товарищ! — льстиво сказал Павел Борисович. — Вы — наш миллионный зритель! Подойдите ко мне, будьте добры!
— Никуда не пойду, — повторил бомж. — С виду все вы добрые, а чуть что — в спецприемник и на сто первый километр.
— Подойди, дурак, — грубо сказала Швырялкина, — тебе ж лучше будет.

Павел Борисович готов был уже и бомжа убить и сам застрелиться.

— Ну что ж! — фальшивым голоском воскликнул Павел Борисович. — Если, так сказать, гора не пошла к Магомету…

Бомж недоверчиво посмотрел на Магомета. Павел Борисович, дробно стуча ножками, сбежал в зал и направился к бомжу. Негодяева на сцене продолжала нюхать цветы. Бомж встал.

— Да вы не бойтесь, не бойтесь, — ласково проговорил Павел Борисович, медленно приближаясь к шестому ряду.

Бомж испугался окончательно и, нахлобучив шапку, двинулся к выходу. Тут-то нервы у Павла Борисовича и сдали. Он бросил рыбу и заорал:

— Трышков, Петя, ловите его! Швырялкина, зал закрой!
— Не уйдёт! — крикнул Трышков, бросаясь наперерез бомжу.

В зале началось смятение. Бомж метался по залу, удирая от Трышкова. Петька то снимал, то надевал кепку. Павел Борисович стонал и топал ножкой всякий раз, когда бомжу удавалось вывернуться из-под самого носа Трышкова. Другие бомжи глухо негодовали. И только старухи как-то выпали у всех из поля зрения.

Наконец Трышкову удалось прижать бомжа в углу и, с помощью Петьки и Швырялкиной, нейтрализовать. Петька со Швырялкиной держали бомжа за лохмотья, Трышков — за руки. Павел Борисович, негодующе свистя, подбежал к бомжу.

— Только не бейте, — сказал бомж.
— Я тебе покажу — не бейте! — гневно замахнулся на него Павел Борисович. — Бегать вздумал! От нас не убежишь, брат!

Павел Борисович полыхал ненавистью и даже не мог придумать, чего б такого устроить для бомжа. В душе Павлу Борисовичу хотелось плюнуть ему в лицо, но тут Трышков спросил:

— А чё с ним делать-то теперь?
— В милицию его! В спецприемник! — запальчиво крикнул было Павел Борисович.
— На сто первый километр, собаку! — добавила Швырялкина.
— А цветы кому? — неожиданно и с какой-то тайной надеждой спросила со сцены Негодяева.

Павел Борисович опомнился.

— Странные вещи получаются, — нормальным голосом сказал Павел Борисович и заулыбался. — Вы нас, товарищ, не так поняли…
— А как тебя, татарина, понимать? — обиженно спросил бомж, вспомнив про Магомета.
— Ещё ругается! — буркнула Швырялкина.

Павлу Борисовичу, однако, удалось погасить внезапный приступ ненависти.

— Мы вас поздравляем, товарищ! — сказал Павел Борисович, ласковый, как китаец. — Мы дарим вам цветы. Девушка, подойдите, пожалуйста! — обратился он к Люде.

Размахивая букетом, Негодяева матросским шагом направилась к бомжу, постоянно поправляя пуховый платок. Она с сожалением протянула цветы бомжу и отвернулась.

— Не возьму я, — сказал бомж и горестно добавил: — Во влип!
— Бери, дурак, хуже будет! — недобро сказала Швырялкина.
— Берите, берите, ну что вы! — улыбался Павел Борисович. — И вот подарок ещё от нашего дружного коллектива.

Бомж недоверчиво оглядел плотное кольцо дружного коллектива и взял цветы. Негодяева всхлипнула.

— Перестань выть! — строго сказал Павел Борисович. — Цветы не твои, а его.

— А где рыба-то? — спросил Петька, отпуская бомжа.
— И старух нету, — растерянно сказал Трышков.
— Вон ваши старухи, — сказала Швырялкина, — за колонной рыбу делят.
— Держи их! — взвизгнул Павел Борисович. — И бомжа держите! О, господи!

Старухи уже успели открутить толстолобику голову и принялись отворачивать хвост.

— Безобразие! — заплакал Павел Борисович.
— Товарищ, не уходите! — умоляюще крикнул он бомжу. — Мы её у них живо отнимем. Петя, подержи товарища!

***

…Старухи недовольно ворчали и сморкались в ридикюли. Павел Борисович пламенно погрозил им пальцем. Искалеченную рыбу Трышков завернул в газету как была: с оторванной башкой и полусвернутым хвостом.

— Как сапера хороним, — сказал Петька.

Павел Борисович отобрал у них сверток и протянул его бомжу. В глазах Трышкова погасла последняя надежда.

…to be finished…