Серия «Либеральная демократия, есть ли у нее будущее?» 
Часть 3

Заголовок, нет слов, провокационный. Ведь в обиходе принято в наши дни думать, что два эти понятия тождественны. События последних лет, когда демократия (буквально «власть народа») оказалась прозрачным прикрытием популизма и диктатуры, заставляют, однако, задуматься над тем, почему почти два с половиной столетия назад отцы-основатели Соединенных штатов предпочитали поначалу термину «Демократия» термин «Республика».

Озабочены они были простым соображением: что если большинство народа проголосует не только против монархии, но и против частной собственности? Или за лишение прав меньшинств, прежде всего религиозных (именно эти права были в XVIII веке, как и сейчас, самыми уязвимыми)? Короче говоря, «власть народа», если не ограничить ее неотменимым законом, гарантирующим права меньшинств, ОПАСНА ДЛЯ СВОБОДЫ. Ибо легко может превратить общество в добычу какого-нибудь красноречивого богача или демагога. Так, собственно, и погибли античные демократии.

И нейтрализовать эту опасность, решили в Первой поправке к Конституции отцы-основатели, можно лишь одним способом: НАВСЕГДА запретив Конгрессу принимать законы, лишающие меньшинства прав, воплощенных в либеральных принципах (свободы слова, прессы и собраний). Сегодня эта ограниченная «власть народа» именуется ЛИБЕРАЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИЕЙ (в просторечии свободой). И напомнить это необходимо, ибо другой защиты от популизма, трактующего демократию именно как НЕОГРАНИЧЕННУЮ «власть народа», – просто нет.

Особенно это важно для моих читателей на Острове, где для иных неприемлемо все, что либерально, включая либеральную демократию. Впрочем, и на другой стороне баррикад тоже не сразу поняли опасность популизма. Когда в 2015 пришла к власти в Польше популистская партия Закона и Справедливости (сокращенно по-польски PiS) легендарный мэтр польских либералов Адам Михник сказал: «Случается, что и самая красивая женщина ложится в постель с проходимцем». PiS рулит в Польше и по сей день. Ее единомышленница популистская Фидеш только что выиграла третий срок подряд в Венгрии. «Похоже, что красивая женщина Восточной Европы вышла за проходимца замуж», заметил по этому поводу Иван Крастев из Центра либеральных стратегий в Софии (Болгария).

У меня с Иваном свои счеты, он обещал мне много рецензий на трилогию, которых я так и не увидел. Но я ни на минуту не сомневаюсь, что он один из самых проницательных аналитиков из всех, кого я знаю. А он уверен, что «Восточная Европа объявила войну принципам либерализма». Ссылается в подтверждение этого на предвыборную речь премьер-министра Венгрии Виктора Орбана «Мы должны сказать это во всеуслышание: эра либеральной демократии кончилась. Вместо того, чтобы пытаться спасти либеральную демократию, которая уже утонула, мы построим Христианскую демократию». То самое, как видим, чего опасались отцы-основатели США.

Орбан правит маленькой страной, но «движение, которое он так откровенно представляет,– пишет Иван, – важности глобальной». Президент Центрально-Европейского университета в Будапеште Михаил Игнатьефф подтверждает: «Орбан, безусловно, стал фигурой континентального масштаба». Во всяком случае, Чехия, Словакия и Румыния, похоже, готовятся (seem poised) последовать примеру Венгрии. По всем этим причинам придется нам еще поговорить отдельно об идеологии и политике Орбана, напоминающим путинские, но более артикулированным и масштабным.

Как бы то ни было, читатель, я уверен, уже понял, что именно на статью Крастева в той же книжке Foreign Affairs, на обложке которой, как мы помним, грозный вопрос «Умирает ли демократия?» я буду здесь опираться – и с ней полемизировать.

ПОЧЕМУ ИМЕННО ОНИ?
Постсоветский читатель может и не удивиться, что так далеко откатилась от гласности и свободы конца 1980-х Россия. Все-таки, подумает он, трехсотлетнее имперское прошлое, крепостное право, вековой патернализм, семь десятилетий советской власти и пр. Но помнит он ведь и Польшу 1980, и Чехословакию 1968, а иные, быть может, и Венгрию 1956. Помнит их, отчаянно восставших против этой самой империи, лидеров борьбы за свободу. Как же случилось, что оказались они в той же компании нелиберальных демократий, что и бывшая империя, которую они ненавидели и с которой боролись? Почему именно они в наши дни в первых рядах провозвестников несвободы?

На этот вопрос, бесспорно, один из сложнейших в современной истории, и взялся ответить Иван Крастев. Скажу честно, меня его ответы не удовлетворили. Вот главные из них. 1): «Из-за особенного (peculiar) характера их освободительных революций 1989 года. В отличие от предыдущих революций, вдохновлялись они не утопией, а идеей нормальности, т.е. привлекала революционеров прежде всего возможность нормальной жизни, как жили люди на Западе… Если там и присутствовала утопия, то это была утопия «нормальности».

Тут хочется спросить ну и что? Из-за этого отказываются от свободы? Нормальной-то жизни они поначалу и добились. Да, открытой всем сложностям свободного рынка, но не дети ведь, понимали, что жить в свободном мире сложнее, чем в госплановском, где за всех думает государство, что за свободу надо платить, учиться думать самим. Что это и есть нормальная жизнь. Не знаю, как для читателей, но для меня это звучит неубедительно.

2): «Едва рухнула Берлинская стена, самые образованные и либеральные восточные европейцы были первыми, кто покинул свои страны, политическая база либеральной демократии эмигрировала на Запад, спровоцировав в регионе громадный демографический кризис (и кризис идентичности тоже). Лицом либерализма оказались международные акторы, ЕС и Соединенные штаты – в момент, когда их собственное влияние увядало».

Сильное утверждение. Но оно требует очень серьезных документальных доказательств, тщательных исследований. Их, однако, у Крастева нет. А без них вся конструкция повисает в воздухе. К тому же многочисленные ссылки на ученых Венгерской Академии наук, критикующих политику Орбана, и недавняя 100-тысячная демонстрация в Будапеште против Орбана заставляют усомниться в реальности «демографического сдвига» после 1989. Не все, выходит, эмигрировали. Есть еще порох а пороховницах.

Не помогает и ссылка на экономические неприятности. Да, Орбан пришел к власти в 2010, когда венгерская экономика скукожилась на 6,6% и безработица достигла 11,8% (она, кстати, и сейчас 7,3%, хотя официальная цифра 4,2%). Но вот в Чехии уровень безработицы один из самых низких в Европе. А популитские тенденции те же. И почему растут эти тенденции в экономически благополучной Словакии? Загадочна Польша, экономический рост которой был между 2007 и 2017 самым быстрым в Европе, а у популистской PiS в сейме — большинство. И в стране царит то, что американский историк Ричард Гофстадтер назвал «параноидальным стилем» политики. Если либералы 1990-х были озабочены, как отцы-основатели США, правами меньшинств, религиозных и этнических, то популисты – исключительно правами большинства.

Так или иначе, успехи (или неудачи) в экономике ничего не объясняют в феномене нелиберальной демократии в Восточной Европе.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕОПОЛИТИКИ
Последнее объяснение этого феномена у Ивана касается исторической неуверенности в себе (insecurity) малых стран Восточной Европы, зажатых между двумя гигантами, Германией и Россией, которые были в обычае обходиться с ними бесцеремонно. Как еще в 1946 году писал венгерский интеллектуал Иштван Бибо в памфлете «Невзгоды малых государств», они всегда будут заложниками исторических травм. Польша, например, перестала существовать, разделенная между Россией, Австрией и Пруссией в конце XVIII века (и на протяжении пяти поколений не существовала). И даже после своего воскрешения в 1920 оставалась независимой лишь четверть века прежде, чем снова стать сателлитом России. Национальная революция в Венгрии была дважды кроваво подавлена Россией – в 1849 и 1956 – и больше двух третей территории потеряла она по Трианонскому договору 1920. Чехословакия была сначала унизительно расчленена, а потом оккупирована в 1939 Германией. Эти вековые унижения оставили в исторической памяти малых народов, – заключил Бибо, – опасение, что «свобода опасна для национального дела».

Знаменитый чешский писатель и диссидент Милан Кундера определил их, как нации, «чье существование может быть в любой момент поставлено под вопрос. Гражданин большой страны принимает ее существование за нечто само собою разумеющееся. Его национальный гимн говорит о величии и вечности. Польский гимн начинается со слов «Еще Польска не сгинела». Главная идея в риторике малых стран – экзистенциальная, ключевое слово БЕЗОПАСНОСТЬ.

Все это верно. Но почему из этого следует, что малые страны «воспринимают с подозрением любую космополитическую идеологию – от универсализма католической церкви до маркистского интернационализма» и до, намекает Крастев, либерализма Европейского союза, совершенно непонятно. Более того, противоречит здравому смыслу. Ведь ЕС – первый в истории Европы «Союз равных», где Люксембург или Эстония чувствуют себя в столь же надежной безопасности, как Франция или Испания, то, о чем мечтал еще Кант. Казалось бы, Венгрия или Польша зубами должны были за него цепляться. Ибо именно Брюссель, столица ЕС, – гарант их АБСОЛЮТНОЙ безопасности.

Я не говорю уже о тривиальной экономической помощи, которую ЕС им оказывает.Они ведь в нем в общем-то дотационные. Особенно Венгрия. Без Брюсселя она не выкарабкалась бы из рецессии. Даже сейчас 4% венгерского ВВП составляют субсидии Брюсселя. И главное, без слов понятно, что ни при каких обстоятельствах не пошлет этот Брюссель, в отличие от Москвы 1956, в Венгрию танки. И что же?

А то, что, несмотря на все это, в риторике популистов Восточной Европы преобладает вовсе не безопасность, а ВЫЗОВ Брюсселю. Среди четырех врагов Венгрии, которых перечислял в предвыборных речах их первейший идеолог Виктор Орбан, Брюссель на втором месте. Вот его перечень: Иммигранты, Брюссель, Неправительственные организации и – Джордж Сорос. Понятно, я думаю, почему я вынужден на время покинуть полемику с Иваном Крастевым и следующей нашей темой должна, как обещано, стать

ИДЕОЛОГИЯ И ПОЛИТИКА ВИКТОРА ОРБАНА
Прежде всего отдадим ему должное. Мы имеем дело с человеком с внешностью провинциального завмага, за которой скрывается один из самых крутых и честолюбивых политиков современной Европы. Достаточно сказать, что он, победивший после двух сроков в должности премьер-министра Венгрии в третий раз, публично планирует оставаться в этой должности до 2030 года (впервые победил он в 2010). И претендует на еще одну должность – идеолога европейского популизма.

Его идеология, насколько можно судить неспециалисту, состоит из трех пунктов.

1). В мире происходит то самое столкновение цивилизаций, что предсказал в свое время Сэмюел Хантингтон: Ислам объявил войну христианской Европе.

2). Военное время требует мобилизации, на которую либеральная демократия неспособна. Дать отпор Исламу в состоянии лишь Европа, объединенная под знаменем Христианской демократии, определяемой как «illiberal» (Орбан, кcтати, и есть изобретатель этого термина).

3). Для войны нужен не либеральный союз, как ЕС, а возвращение к «Европе наций», которая только и могла бы гарантировать ее народам подлинный суверенитет.

Вот и все, как я во всяком случае это вижу. Похоже на «Консервативную революцию», которую проповедует в Москве Александр Дугин. Но тот призывает Европу лишь к возвращению к сословному обществу ДО эпохи Просвещения, т.е. в какой-нибудь XVII век, а Орбан идет куда дальше. Его, видимо, вдохновляют глубокое средневековье, времена крестовых походов, войны европейских рыцарей с Исламом. Словом, Вальтер Скотт в ХХI веке. Но рыцари все же воевали тогда за Святую Землю, а сейчас-то за что? За то, чтобы не пускать иммигрантов в Европу?

Но это понятно лишь, если очистить риторику Орбана от шелухи, в которую он ее оборачивает. В площадных речах он спрашивает соотечественников иное: Вы хотите иметь соседями террористов? Хотите, чтобы враждебные нам и нашей вере орды затопили Венгрию? Чтобы слабаки-политиканы, готовые лечь под вшивый либеральный Брюссель, предали наши святыни? Хотите стать гонимым меньшинством в собственной стране? Не хотите? Голосуйте за меня!

Но самое абсурдное – в пункте 3, прямо противоречащем обоим предыдущим пунктам его идеологической программы. Допустим, Европа и впрямь в состоянии войны с Исламом. И жизненно для нее важно объединиться перед лицом смертельной угрозы. Что же для этого предлагается? «Европа наций», как до 1945, когда каждая нация была сама за себя? Когда большие, сильные страны бесцеремонно распоряжались судьбами малых? Когда разногласия между этими большими приводили к большим, мировым войнам, две таких случились в ХХ веке, забыли? Лозунг «Европа наций» подходит для какой-нибудь Марин Ле Пен. Она ратует в большой стране, но Орбан-то – в малой, которая стала бы первой жертвой в заново РАЗЪЕДИНЕННОЙ Европе.

Впрочем, логика не самая сильная сторона популистов. Да и не услышите вы от него в предвыборных речах про «Европу наций». Это не для масс, для посвященных. Теперь несколько слов о политике Орбана. Здесь он – верный ученик Путина. Технология власти та же: обычная нелиберальная демократия. Воспользовавшись разобщенностью оппозиции, на всю катушку раскрутил административный ресурс, подчинил себе судебную систему и СМИ, поправил Конституцию и электоральные законы, заткнул рот оппозиции, добился для своей Фидеш постоянного конституционного большинства – и царит. По выражению корреспондента Нью-Йорк Таймс, недавняя его инаугурация выглядела скорее, как коронация.

Оппозиция скисла. Стотысячная предвыборная демонстрация была, похоже, ее последним вздохом, подобно тоже стотысячному митингу на Сахарова в Москве в декабре 2011. «Наш дух сломлен», признает один из ее лидеров Ласло Хорват.

Но что дальше? У Орбана меньше ресурсов, чем у Путина. У него нет нефти и газа, он не может апеллировать к былому имперскому величию страны, даже к Победе в мировой войне не может: Венгрия была в числе побежденных. Но главное, он, как и все восточноевропейские популисты, ЗАВИСИТ от Брюсселя, который он так дерзко демонизирует. И от его субсидий зависит, и, что важнее, нет у него другой защиты от бывшей имперской метрополии. Дает это надежду?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Крастев заканчивает свою статью пессимистически. Нет, конечно, новые популисты не фашисты, говорит он. Но они отвергают либеральные сдержки и противовесы, также, как конституционные ограничения власти большинства, ограничения, в которых суть ЕС. И поэтому опасны они главным образом для существования ЕС. Опасность, грубо говоря, не столько в том, что происходит в Венгрии или в Польше, сколько в распространении заразы. «В конечном счете риск в том, что ЕС может дезинтегироваться, и Европа станет континентом расколотым и несвободным».

Выходит, готов Крастев примириться с ИСТОЧНИКОМ заразы? Я не согласен. У ЕС в принципе достаточно ресурсов для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в сопротивление диктатуре и в Варшаве, и в Будапеште. И дело не только в субсидиях, которые можно связать с исполнением базовых законов либеральной демократии. Большая всеевропейская кампания в СМИ, разоблачающая очевидную путаницу и архаическую демагогию диктаторов. Угроза исключения из НАТО. В конце концов, историческая память малых народов, в которой, как мы помним, на первом месте БЕЗОПАСНОСТЬ (не от нескольких тысяч несчастных беженцев, но от больших агрессивных соседей), на стороне ЕС. Христианское милосердие и политика Путина еще могут сослужить свою службу единству Европы.

Дело, стало быть, лишь за одним. Дело, как я не раз уже писал, в РЕФОРМЕ ЕС, которая дала бы ему зубы.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks