Дед Арон

2503
15641717
Elena Miliawskaia:

Один мой приятель рассказывал, что они приехали в Германию из Харькова всей семьей, прихватив с собой его девяностолетнего деда Арона с собой. На тот момент он уже давно был вдовцом и последние лет пятнадцать жил в семье старшей дочери, мамы моего приятеля.

После смерти жены он оказался совсем неприспособленным к ведению быта, особенно советского, и они забрали его к себе. Поэтому, перебравшись жить в другую страну, он не почувствовал большой разницы между раньше и теперь, т.к., по большому счёту, в его в жизни резких изменений не произошло. Как и прежде, дочка подавала ему на завтрак овсяную кашу, за ним следовал приём лекарств, чтение русскоязычных газет и просмотр того же Русского телевидения. Потом обед, прогулка и снова телевизор.

Конечно, дед Арон понимал, что здесь не Харьков и кругом немцы, но это не омрачало его бодрого настроя. Наоборот, он относился ко всему новому с большим интересом и чувствовал себя в незнакомой среде вполне комфортно.

Он даже сумел быстро найти себе развлечение. Два раза в неделю, в любую погоду, он шёл к автобусной остановке возле дома и устраивал себе катание по городу, благо, как пожилой человек, живущий на пособие, имел бесплатный проездной билет на все виды  транспорта города, в котором проживал.

Я видела деда Арона всего один раз и запомнила его, как мужчину благородной внешности, очень большого, высокого, с лысой головой. И черты лица у него были под стать фигуре — крупные и выразительные, которые подчеркивали массивные очки с толстыми бифокальными стёклами. Из-за этих стёкол глаза его казались огромными с удивлённым выражением, как будто он хотел сказать: «Я Арон Григорьевич. А вы кто?»

Кроме того, дед Арон всегда выходил из дома в костюме, который дочка ему купила накануне отъезда, чтобы он мог ходить по улицам «как человек, а не какой-то шлепер». Все это делало  деда Арона  для окружающих очень обаятельным и симпатичным. Он даже как-то получил в своей адрес комплимент от соседки-старухи, русской немки из Казахстана. Она стояла рядом с ним, дожидаясь автобуса, внимательно оглядывая с ног до головы, и вдруг сказала: «Я хоть явреев не люблю, но ты хороший».

Так вот, несмотря на то что маршрут автобуса был всегда один и тот же, дед Арон каждый раз открывал для себя в своем городе что-то новое. Он  всегда выбирал разные места в автобусе и это давало ему возможность увидеть город и его красивые уголки в новом ракурсе. Поэтому любой фонтанчик или очаровательная церквушка, которые он замечал впервые, вызывали у него чувство полного восторга и эффект новизны не заканчивался никогда.

Ну, а уж когда автобус остановился у здания,на котором аршинными буквами было написано SEX SHOP, дед Арон не выдержал и сошел. Всем своим огромным телом он решительно толкнул входную дверь магазина, когда у него над головой кокетливо звякнул колокольчик и пожилой чловек оказался в неведовом мире.

От одного взгляда на ассортимент, у него стало подниматься давление и кружиться голова. Дед Арон не успел ответить на лукавое «Hallo» молодой  продавщицы с татуировкой на поллица, как у него подкосились ноги и он пополз вниз, теряя сознание. Продавщица, видавшее всякое от посетителей своего гешефта, не растерялась и тут же вызвала неотложку. Там его быстро откачали и, благодаря все тому же проездному билету, смогли установить личность и адрес проживания пациента.

Три дня он провел в своей комнате в стыдливом молчании, а на четвертый достал из шкафа свежую рубашку, костюм, начистил ботинки и отправился за новыми приключениями.

Дело заключалось в том, что у деда Арона, с некоторых пор была женщина, как объект его мужского интереса. Она тоже была из Харькова и ее звали Гися. Гисе было всего восемьдесят три года, так что по сравнению с ним, она считалась просто девчонкой. Это была нескладная, некрасивая женщна с грубым лицом и огромными руками. Гися зачесывала полукруглым гребешком свои пегие, коротко остриженные волосы, чем напоминала председателя Женсовета в эпоху Продразверстки.

Гися была одна на свете, без семьи или детей, и как она могла осилить тякой тяжёлый и дальний переезд аж в Германию, было для всех полной загадкой. К тому же, у неё уже были налицо признаки дементности, и поэтому она жила в Доме для престарелых под присмотром социальных работников и врачей.

Чем Гися приглянулась деду Арону было совершенно непонятно. Особенно гисин неожиданный успех вызывал раздражение у её соседок по Дому. Когда дед Арон , во всей своей импозантности, впервые переступил порог этой богодельни, то  к нему сразу бодрым шагом подошла одна из них, и многозначительно играя бровями спросила: «Вы у нас новенький?» Но услышав в ответ, что мужчина желает увидеть Гисю, злобно фыркнула и, не попрощавшись ушла.

А познакомились они с Гисей в тот год, когда Еврейская Община города устроила приём в честь новоприбывших иммигрантов. Она сидела на небольшом стульчике в холле с мраморными полами цвета топлёного молока под портретом какого-то покойного раввина или кого-то другого, выдающегося деятеля Сионистского движения.

Гися отрешенно смотрела на толпу и  плохо понимала почему у всех присутствующих такие счастливые лица. Дед Арон увидел её там, такую беззащитную и одинокую, что сразу влюбился. Да так неистово, что сначала захотел забрать её в свою семью, но, услышав от дочки категорическое «нет», от этой идеи вынужден был отказаться.

Была Гися довольна своей жизнью в Доме или нет, никто не знал. Казалось, что её всё устраивало и она никогда не участвовала ни в каких разборках — ни с персоналом, ни с теми,  проживал рядом с ней.

У неё была своя комната с отдельной ванной и туалетом, тёплая постель, все необходимые лекарства и даже малюсенькая кухонька, утопленная в небольшой нише рядом с балконной дверью. Ей, как и остальным обитателям Дома, даже не надо было заботиться об уборке. Для этого приходила специальная женщина раз в неделю и, с помощью благоухающих моющих средств, по очереди  приводила все комнаты и коридор в порядок.

Гися никогда ничего не готовила сама. В отличие от других соседок, вечно живущих в постоянной конкуренции за право считать свои котлеты самим сочными, а пирожки румяными, она довольствовалась той едой, которую подавали в общей столовой и не роптала.

Дед Арон посещал Гисю еженедельно и почти всегда заставал её сидящей  в желтоватом плетеном кресле, подальше от входа. Ей нравилось смотреть на то, как неуправляемо ведёт себя погода через  стекло огромного, от пола до потолка окна, и думать о своём. Тогда дед Арон садился в другое кресло и они оба, как две рыбы в аквариуме, молча наблюдали за тем, что происходит снаружи.

Но бывали дни, когда Гися пребывала в более разговорчивом состоянии, и тогда они начинали что-то обсуждать между собой, находя общие темы. В такие моменты дед Арон бывал особенно красноречив. Он рассказывал подруге какие-то истории из своей жизни, пытался рассмешить. Кое-что привирал конечно, и Гися, словно догадываясь об этом, улыбалась ему в ответ особенной, слегка снисходительной улыбкой.

О себе Гися почти ничего не рассказывала, но это не делало её в глазах деда Арона менее интересной. Ему было достаточно одного её присутствия и внимательного взгляда, чтобы чувствовать себя на высоте. Она была последним символом женщины в его жизни и за это он был ей благодарен.

Когда заканчивались холода, дни становились длиннее,а воздух  теплее, они проводили свои свидания  на скамеечке в парке, примыкавшим к территории Дома. Там они сидели среди распускающихся на клумбах тюльпанов и нарциссов, вдыхали аромат цветочных кустарников и снова разговаривали.

А в мае, накануне Дня Победы, дед Арон решил сделать подарок своей взлюбленной и преподнес ей самое дорогое и ценное из всего того, чем владел – свой  собственный орден  Великой Отечественной Войны. Гися приняла дар молча, но глаза ее так блестели от счастья, что они оба не выдержали и заплакали.

А потом, ближе к лету, дед Арон умер. Потому что никто не живёт вечно и все когда-нибудь умирают. Вот и у него, как у всех, закончился путь, его земная программа.

Гися забеспокоилась, когда он перестал к ней приходить и несколько раз пропустил их дни  свиданий. И тогда руководство Дома, узнав о несчастье и посоветовавшись между собой, решило сообщить Гисе о случившемся. Она приняла трагическую новость, как всегда, молча. А на следующее утро, ещё перед завтраком, пошла в Социальный отдел и на смеси идиша с немецким сказала: «ик волт цу Арон», что означало «отвезите меня на похороны».

В день похорон погода быда прекрасная. Это был один из самых первых по-настоящему тёплых и ясных дней с начала года. Для Гиси был выделен казённый автомобиль с водителем, который привёз её на Еврейское кладбище. Народу там было немного: семья покойного, местный раввин и пара знакомых соседей, включая ту, что из Казахстана.

Дед Арон лежал, по  традиции, в закрытом деревянном гробу. Несмотря на то, что по правилам, его крышку  категорически нельзя открывать, для семьи было сделано огромное исключение, так как  младший и любимый внук деда Арона ехал на церемонию прощания из другого города, и опоздал. Юноша буквально вымолил у раввина разрешение взглянуть на деда в последний раз и этим обстоятельством воспользовалась Гися. Знала, что её, старуху, никто ни в чём не заподозрит. И тогда она, подойдя вплотную к покойнику вслед за внуком, как бы сбоку прикоснувшись к его телу, на мгновение опустив руку внутрь гроба, запрятала тайком среди складок савана, орден…

Это было вторым грубейшим нарушением традиции, но Гися верила, что в тот момент Бог был на их с Ароном стороне и простит им абсолютно все. После того как раввин прочитал кадиш, все начали расходиться и она тоже пошла по направлению к выходу, предварительно омыв руки. Кивком головы Гися попрощалась с ароновой родней  и почти твёрдой походкой, не оборачиваясь, зашагала к автомобилю…