«дабы дурь и вольнодумство не селились под фуражками…»

1208

131742880

Михаил Авилов,16 мая 2014 г.:

…вот говорят в армии рутина, однообразие и долбоебизм. Ничего подобного, в армии есть место подвигу, и это главное,что есть в армии.

Всё остальное — дурацкие дембельские сказки призывников из отдалённых районов, где отродясь не было хороших среднеобразовательных школ.

Те же, кто пошёл в армию по зову сердца и случайному, но сильному велению души, всегда отличались умом и сообразительностью.

Это обстоятельство, а также неоконченное высшее образование сильно осложняло первое время, но некоторые, познав реальный ход мастей и расклады в управленческой вертикали, быстро вписывались в серый пейзаж и начинали получать гешефты гораздо раньше,чем позволял срок службы.

Такие скороспелки быстро пресыщались буднями и даже пописывали в ленинской комнате рапорты с просьбой отправить в горячую точку,тогда это был афган.

Эпистолярным жанром баловались многие — и рядовые, и сержантский состав и молодые летёхи, быстро понявшие, что героизм на плацу не шагает и в офицерской общаге для младшего комсостава не живёт.

Старшие командиры с большим пониманием относились к такому рвению, поэтому осложняли жизнь написантов как могли, дабы дурь и вольнодумство не селились под фуражками.

Но тем не менее подвига хотелось, а иначе зачем это всё рейнджерство. Поэтому попытки и вылазки предпринимались постоянно.

На то время в Симферополе, где располагалась наша часть, был маленький гарнизонный хлебзаводик, работавший круглосуточно на нужды местной обороны. В дневную смену там трудились какие-то обычные люди, а в ночную — солдаты-срочники. Каждая часть по очереди направляла туда своих гвардейцев на хлебную вахту.

Это была неизвестность, следовательно вызов, ну и возможность прокатиться в тентованном ЗИЛе по ночному городу.

Были такие, кто не хотел ехать, но основной костяк — герои, стало быть и я.

Запах мне сразу понравился, даже не смотря на убогость лачуги, от которой веяло теплом и свежеиспеченным хлебом. Скорее всего, заводик этот строили очень давно, оборудование с тех же времён,технологии… Впрочем, о чём я.

Под низкие, мрачные своды ступили в чертоги герои. Горы огнедышащего железа, лязг цепей, приводов и механизмов. Плод кровосмесительной и порочной связи времён, народов, заводов и конструкторских бюро раннего СССР, дети чугунных богов.

Будь здесь Данте, «Божественная комедия» имела бы совершенно другой антураж, более правдоподобный.

Дежурный офицер сдал нас двум молодым девкам, одна из которых оказалась технологом ночной смены, без перспектив какого-либо замужества, если только по пьяному в хлам залёту, вторая начальником ночной смены, без перспектив вообще. Девки были ужасны, вполне вписывались в окружающий дизайн техногенной катастрофы, давно поняли про себя всё и даже не пытались улыбаться.

Короткая экскурсия без слов, но с красноречивыми жестами, наглядно поясняющими, какие движения должен выполнять военнослужащий, ответственный за тот или иной участок.

Меня определили на некую карусель, которая двигалась обманчиво медленно, и суть моей трудовой вахты заключалась в нехитром деле — на меня из печи выползают ряд за рядом по девять штук чугунных формочек, у меня в руках две палки с кисточками, я их должен был обмакивать в два жбана с подсолнечным нерафинированным маслом, промазывать все формы очень тщательно и, если вдруг в какой-то форме застревала буханка, я должен был ее оттуда извлечь руками настоящего пекаря.

Всё гадство ситуации заключалось в следующем — чем хуже я обмазывал маслом формы,тем больше буханок мне приходилось выковыривать, они припекались к формам, а это было очень непросто и занимало массу времени. Следовательно следующие формочки я обмазывал впопыхах ещё хуже,.. А всю эту карусель остановить было невозможно — непрерывный технологический процесс.

Соответственно с виду простая и лёгкая работа через полчаса для меня превратилась в кромешный ад. Буханки начали кататься в печь по два раза, откуда-то сверху на них падало свежее тесто, всё это начинало попахивать трибуналом, ну или гауптвахтой до конца службы.

Кричать и звать кого-то бесполезно, такой стоял лязг вокруг, что крик застывал в гортани и дальше зубов не высовывался.

Весь в поту, уже с мозолями на ладонях от остервенелого смазывания ещё остававшихся пустыми формочек, с обожжёнными пальцами от выковыривания дымящихся корявых многослойных буханок я проклинал своё геройство.

Вокруг меня было поле из обгоревших корок и вывороченного хлебного мякиша, который поначалу я легко отправлял к себе в пасть и от которого теперь раздувало живот, как у тростниковой жабы.

Вдруг из-за какой-то чугунины мелькнул бело-грязный халатик, обозначив надежду на какой-то выход из инфернального состояния. И правда,продолжением кошмара оно приблизилось к моему уху и засунуло туда слова о том, что мне нужно сходить испить водицы и в туалет может быть.

Что-то тяжкое свалилось с меня, я даже не подозревал, насколько я был придавлен бременем геройства.

Лёгкой бабочкой в девяносто пять килограмм живого веса я вспорхнул со своего отполированного многими солдатскими жопами железного седалища и полетел по указанному направлению — в бытовку.

Там я застал ещё пару своих сослуживцев, которые жадно пили воду из алюминиевой кружки, проливая мимо ртов, на гимнастёрку (так пьют на фронте, после взятия стратегической высоты, я в кино видел),с трясущимися руками и полубезумными очами.

Меня руки тоже отказались слушать, гимнастёрка была улита водой. Оказалось, что у каждого из присутствующих нелады с отсталой робототехникой и непрерывным процессом в целом. Мы молча посидели, невидящими глазами уставившись в пространство бытовки, каждый из нас сожалел о своём, вспоминал «гражданку» и отчий дом, пытался припомнить то мгновение, тот роковой миг, который швырнул его в ночь и тентованый ЗИЛ, как-то прожить его заново, дабы не повторять вновь.

Постепенно жизнь и остатки сознания начали возвращаться в порожние тушки, надо было возвращаться. Очень медленно, как в рапиде, парни в военных гимнастёрках выходили из тихой и прохладной бытовки в сумрак, пекло и скрежет железных зубцов.

Когда я дошёл до места, нашёл его в полном порядке, карусель медленно двигалась без корявых буханок, уходящие формочки блестели свежим подсолнечным лубрикантом, красота!

Бело-грязный халатик опять мне вложил в ухо -«не ссы, вы все такие» и растаял в железяках. Я лишь успел отметить аккуратную лодыжку, высокий подъём и небольшой размер ноги.

Я думал об этом ещё минут пятнадцать, пока не напортачил со смазкой, вернее, портачить я начал сразу, и моя карма обернулась как раз на первом круге.

Через полчаса прежняя картина моей профнепригодности повторилась как дурное дежавю… Опять бело-грязный халатик, под ним приличных размеров сиськи, кисти рук великоваты, мужиковатые такие ручищи, опять в ухо «иди в бытовку». Сослуживцы не так жадно пили, кто-то даже смотрел в низкий потолок и был не так страшен ликом как в первый раз — а дойки у неё ничо… а у моей жопа в полном порядке (кого-то заменила начальница смены).

В углу бытовки огромной копной лежало тряпьё, чистая хэбешная рванина, для всяких технических и подсобных нужд. Я отобрал пару тряпок поприличнее, обмотал ими обмозоленные трудом руки и пошёл на смену.

Опять торжество порядка и непрерывной технологии, остатков моей борьбы с хлебом никаких, всё блестит, движется и радует глаз.

Прямая спина, тугой хвост чёрных смоляных волос из-под колпака, даже где-то обозначена талия, молча протянула мне два моих масляных скипетра и удалилась во тьму, раскачивая бёдрами.

Понятно, что об этом я думал более пятнадцати минут, соображал, как завести в этом грохоте разговор на отвлечённые темы.

Цикл повторился практически точь в точь, только в бытовке было оживлённее — один военный хвастался, что погладил и ущипнул начальницу за зад, та даже бровью не повела.

Второй военный сказал, что мою сменщицу приобнял за талию, и та вовсе не прочь. Ну, обычный солдатский трёп по причине воздержания.

Когда я вернулся к хлебам своим, на моем месте сидел уже другой мой сослуживец, с носом как клюв у тукана. Он тщательно смазывал формы, всякий раз практически засовывая свой тяжкий флюгер в каждую из них, в целом он смотрелся в процессе весьма органично.

Грязно-белый халатик из ниоткуда увлёк меня в соседнюю клеть, где стояли здоровенные чаны с механическими лопастями. Я должен был брать мешки с мукой, поднимать их и высыпать в чаны. Эта наука мне отдалась безропотно, но и выглядел я как мельник, не хватало только подвод под окнами, приказчика, батраков в лаптях, снующих рядом, и сопливых босоногих детишек.

Грязно-белый халатик вдруг сменился на кипельно-белый, довольно обтягивающий, с пуговицами, которые не застегивались сверху никак, а под халатиком не было ничего, ну во всяком случае сверху… Только колыхание сфер в полутьме. Ах да, внизу были свободные белые шаровары и колпак на голове. И я стою такой весь мельник.

Тут начались танцы с мукой, дрожжами и чем-то ещё, потом это все завертелось и стало постепенно превращаться в однородную массу. В ухо последовала команда-предложение сходить в душ и вытряхнуть гимнастерку с галифе.

В душе мне было не одиноко, потому как дверь плотно не закрывалась, и внимательный глаз из-под белого колпака следил в щель, за тем видимо, насколько хорошо я умею мыться.

Из душа меня уже выдернула начальница — иди смени товарища.

Военный передал мне вахту на практически такой же карусели, что и моя прежняя, только формы поновее и смазывались легче и быстрее, я освоил механизм, поймал ритм и впал в некое подобие транса, я ощутил себя частью той могучей силы, которая разъезжает по пашням на тракторах, сеет, веет, скирдует, обмолачивает, перемалывает, выпекает и приносит жизнь в утлые лачуги необъятной родины моей.

Мой дзен был прерван прежним сослуживцем, которого сменил я, на челе его была умиротворённая задумчивость и взгляд был устремлён вовнутрь, на лице блуждало подобие ухмылки.

Не придав особого значения преображению сурового товарища по казарме в расслабленного кирзового гедониста, я отправился в бытовку. Меня там ждали не застегивающиеся пуговицы на белом халате, шаровары, отсутствие колпака и распущенная шапка чёрных густых волос.

В маленькое оконце, под самым потолком, пробивался робкий лучик рассвета. Копна ветоши в углу была перепрофилирована в подобие топчана, электрический свет погашен и мне даже показалось что технологи ночной смены весьма и весьма привлекательны, хотя опыта подобного общения с ночными технологами у меня не было, всё как-то студентки и старшеклассницы до этого попадались, до армии.

Панночка, решил я,  попятился было к двери, она протянула руку, ухватила меня за пуговицу гимнастёрки — ты что же, солдатик, меня без сладкого хочешь оставить?

За тонкой перегородкой между бытовкой и душем меж тем шла возня,что-то упруго и довольно ритмично вжималось в пространство бытовки, видимо начальница заканчивала смену с кем-то из моих сослуживцев.

Мне не оставили выбора. Я решил принять судьбу стоя, как и подобает героям, запустил израненные трудом руки в вырез халата, объял это и замер…Прохладные, мягкие и большие груди произвели на руки поразительный терапевтический эффект.

Я замер, не веря своим ощущениям. Меж тем, ночной технолог довольно умело справлялась с военным обмундированием одной рукой, второй стаскивала с себя шаровары, а я так и стоял замерев, с сиськами в руках. Галифе мои, вместе с исподним уже были опущены на голенища сапог, гимнастерка расстёгнута, сиськи начали пятиться назад, в направлении ветошного ложа.

Я не хотел выпускать такие лечебные сиськи, сделал шаг, второй и, запутавшись в собственных штанах, рухнул на пол.

В голове прокричал третий петух, дверь в подсобку отворилась и в проёме появился старшина, извечный наш гонитель и человек, с которым хорошие отношения невозможны в принципе.

Как существо, лишённое фантазии и чувства юмора абсолютно, служивший в части срочную, сверхсрочную, а потом ещё и прапорщиком, он сухо скомандовал -встать, оправиться, выходить строиться, развернулся и вышел.

Ночной технолог, в расстёгнутом халатике на голое бесстыжее тело, деловито преребирала ветошь с озабоченным видом, её команды старшины не касались, впрочем как и соблюдение формы одежды.

Я вскочил, начал суетливо приводить себя в порядок, сиськи колыхались передо мной — ты же попросишься на ночную смену, да? Когда вас сюда привезут, из какой ты части, я посмотрю график, может, с Нинкой поменяюсь, ну если не в мою смену, а в увольнения вас пускают?

Натруженные и недолеченные руки плохо слушались приказа старшины и собственного мозга,из коридора слышались голоса людей и топот сапог сослуживцев, перед глазами продолжали колыхаться сиськи. Мысленно очертил круг, справился со штанами, схватил ремень, фуражку и ломанулся к двери.

 — Ты придёшь, придёшь, все приходят, — услышал я уже затылком, захлопнул дверь и выбежал в рассвет…