i

История нечаянной домохозяйки

Странные перемены случаются с нашими мачо, когда они приезжают в Швецию. Бравые крутые парни благодаря новым веяниям превращаются в заправских домохозяек. Выращенные в лучших традициях телевизионного домостроя мужчины вдруг обнаруживают в себе таланты кулинаров, нянек и кухарок.

Процесс перековки русского мужчины из угловатого мачо в ласковое, ручное, податливое существо ждет своего описания. Мужчины в России всегда испытывали отвращение к такому перерождению, противоречащему традиционной мужественности. Тоталитарные режимы по-прежнему любят брутального мужика, культ силы. В официальном сознании любые отклонения от классической роли мужчины неразрывно связаны с подозрениями в недомужественности.

Когда Скандинавия встречается с русским мужчиной, все складывается не так уж и гладко. «Скандинавия, — восторженно комментируют люди, — это особое место. Там все наоборот, в отличие от России». Хотя это все равно что сравнить цветы с эскалатором. Мы можем быть схожи во многом, но разные в привычном гендерном раскладе. Мы пытаемся соответствовать изо всех сил, но этого все равно недостаточно для  нормального восприятия нас местными жителями. Суровые российские мужчины испытывают неловкость от вопросов про стирку и готовку, почти так же, как и от политических диспутов. «Мужчины готовящие» — это подозрительные существа. В шведском процессе воспитания мужчин убеждают в том, что это обычное дело и королям тоже не чуждо.

Несмотря на худшие опасения соотечественников, наши мачо быстро становятся ручными, и это именно то, что ожидают от своих мужей большинство шведских женщин.

Вначале мне казалось, что такое было только со мной. Первое, с чем я столкнулся в Швеции, это с мужчинами, готовящими обеды и ужины и гуляющими одиноко с колясками. Как это все объяснить? Нас воспитали не так. Так быть не должно. Нет, это все блажь, поскольку такой порядок низвергает все наши «ценности».

Отчаявшаяся домохозяйка

Еда как квартира — может многое сказать о её хозяине. Открытая и разносторонняя шведская столица удивила меня посредственной и незамысловатой кухней. Когда я оказался в Швеции в девяностые, мне она казалась гастрономическим раем. Спустя семнадцать лет мне кажется, что найти еду в этом кебабном хипстерленде не так-то просто. Я предпочитаю готовить дома и сам. Уличная еда в Швеции — это арабские пиццерии, кебабные, жареная селедка или просто сосиска в булке в лотке на ветру. В этом Кебабистане с Макдональдсом питаются загулявшие полуночники, но мне, чревоугоднику со стажем, хочется домашней еды.

Я пристрастился к готовке в самый печальный период в моей жизни. Тогда я, после долгих скитаний по Швеции, окончательно переехал в Стокгольм. Я жил на острове в неотремонтированном многоквартирном доме с тараканами и каждое утро ехал на электричке в город. Когда я поселился там, деревья стояли нагими, и гуляя, я каждый день проверял, насколько они уже расцвели. В этой части города много аллей. Я не должен был быть здесь, или,  по крайней мере, не так. Я кое-кого повстречал в Швеции, а затем практически мгновенно потерял мечты о семейной жизни. Но будущее, предполагаемое вместе, было все еще манящим, и тогда я один переехал в город, который, как я надеялся, станет моим домом. У меня там были знакомые, но не было ничего из тех повседневных рутинных дел, которые и составляют жизнь. Все эти поддерживающие ниточки порвались, и неудивительно, что я испытывал парализующее одиночество, с каким не сталкивался за многие годы самостоятельной жизни.

Что я чувствовал? Мне казалось, что я голодный, в месте, где быть голодным не принято. То, что я эмигрант, лишь усугубляло это ощущение. Я продолжал неумело играть в местную игру «общение»: не справлялся с приемом мяча, пропускал подачи. В основном, я ходил за кофе в одно и то же место — бетонное кафе с десятком крошечных столиков и посетителями, которые чуть ли не все глазели в светящиеся экраны своих телефонов и ноутбуков. И каждый раз происходило одно и то же: бармен безразлично смотрел сквозь меня и монотонно просил повторить. Я мог бы разозлиться, или не заметить вообще. Но той весной это пробирало меня насквозь, вызывало стыд и тревогу.

Говорят, что чем более одиноким ощущает себя человек, тем глубже он начинает погружаться в какие-то нелепые хобби, идеи, фантазии. Одиночество обволакивает, как мех; выпускает шипы наружу, мешающие общению, даже если человек стремится к контакту. Постепенно одиночество расползается, заполняет и консервирует само себя. Когда я думаю о том, как оно наступает, я представляю себе свою тогдашнюю келью отшельника.

Это похоже на паранойю, но я на самом деле испытал странное свойство одиночества усиливать погружение в навязчивые идеи. Не думаю, что это была депрессия, но я точно очень сроднился со своей кухней. В почти болезненной бедности готовка была формой ухода от реальности. В течение дня я придумывал меню.

Очень скоро я пристрастился к ежедневному приготовлению ужинов. В кастрюлях расцветали шедевры кулинарии. Из окна кухни можно было смотреть на залив на побережье Балтики. Я радовался, что лютые местные дети весело тусуются у воды.

Готовка стала идеальным миром, который позволял не испытывать одиночество в толпе, и давал удовольствие быть собой среди чужого племени (какого бы там ни было племени). Я часто думал — об этих призрачных ветхих правилах поведения, которыми соплеменники защищали друг друга «от крика внутренней жизни». Готовка была моя собственная контрдемонстрация, я хотел ее показать хоть единой живой душе.  Говорят, люди, готовящие еду, склонны к социальной замкнутости. Иногда она становится лекарством от одиночества, способом самоутешения.

Я не думал, что одиночество может быть подарком, но теперь, кажется, до меня дошло. Признаюсь, что готовлю я теперь неплохо. Я считаю, что это был отличный опыт размышлений, монашества, репетиция смерти. Я вышел из всего этого классной домохозяйкой и намного мудрее, и за это спасибо одиночеству.

Нет, я никогда не планировал стать домохозяйкой, но за эти годы Швеция, кажется, сделала из меня именно это. Моя первая кулинарная лаборатория была довольно скромной, и находилась она в не очень привлекательном районе, который туристы не увидят никогда. Я нашел там квартиру, единственную, которую не пришлось долго ожидать в очереди, поэтому там и жил. Теперь я рад, что все произошло именно так. Когда замолкают русские, усвоившие рассказы о замечательной жизни в прекрасных уголках Швеции, я извлекаю отточенные до совершенства рассказы о счастливых годах в эмигрантских гетто, после чего возникает пауза. Эти районы были и продолжают оставаться моделью комфортабельной тоски: некрасивые, разбросанные по замусоренной территории панельные дома, окрашенные в поблекшие унылые цвета, среди них проходят депрессивно — тусклые будни.

На моем полигоне домохозяйки имелась мойка у стены, установленная кое-как плита у другой стены, тогда как холодильник занимал стратегическое положение и практически всю кухню величиной в пару метров. С десяток сантиметров рабочей поверхности столешницы. Это был малюсенький кухонный треугольник. Я часто теперь вспоминаю эту кухню, когда осматриваю свою нынешнюю, где есть сковородки для вока, наборы разных аппаратов и приспособлений. В то время у меня имелись две ужасные поцарапанные сковородки, и также три или четыре икеевских тарелки разного размера со слишком большим количеством узоров. Зато имелись стаканы, несколько рюмок, фужеры для шампанского, пара бокалов из гадкого мутного стекла. Стаканов было больше, чем тарелок: есть на мой тогдашний доход особенно было нечего. Впрочем, в девяностые, когда я уехал из России, есть особенно нечего было и там. Я ел в основном спагетти, с которыми импровизировал, как мог. Это было первое из многочисленных откровений для моих родственников в России, когда я приезжал туда, которые до этого пробовали спагетти только в виде «макарон с сосиской» из набора блюд постсоветской кухни. Отец при слове «спагетти» был просто в ужасе.

«Мой сын уже забыл, что такое суп!», — завывал он, используя весь спектр своего голосового диапазона. Мы раньше никогда не обсуждали с ним кулинарные вопросы. Изменения в стране, пока я учился готовить, были поразительными: отставка Ельцина, «поднятие с колен», резкое улучшение жизни. Все это было фоном с размытым изображением. На переднем плане, резко и сфокусировано, находились основные этапы становление меня как домохозяйки, в том числе то время, когда я впервые открыл для себя азиатскую кухню. У меня было такое чувство, будто мир вдруг стал больше в пять раз.

Когда я обжился в Стокгольме, я обнаружил продовольственный рынок в центре, к которому я до сих пор сохраняю особую симпатию. Рынок оказался полон разнообразной экзотики, названий и запахов, пробивавшихся сквозь серый мрак стокгольмских зим. Внешне он больше походил на средиземноморский, а продавцы довольно правдоподобно изображали, что рады меня видеть. Шаг за шагом, но неуклонно, с помощью хорошего мяса, овощей и фруктов, а также специй, приобретавшихся в лавке у одноглазого араба, я стал чувствовать себя уверенно на кухне. Рецепты с экзотическими ингредиентами представлялись увлекательными задачами, которые следовало решить. Интерес превратился в страсть. Я стал делать филиппинское адобо, соус песто, а также кучу всяких вкусностей, подсмотренных по телевизору. Я готовил стейки и ростбиф, запекал лосось и даже рассматривал вопрос о печении профитролей. До сих пор рассматриваю.

Приготовление еды стало терапией. Было столько всего в моей жизни в Швеции и в России, что я не мог контролировать: долгая безработица и безденежье, запутанная политика, перекошенная экономика, проблемы с транспортом, тревожное усиление враждебности к приезжим, с обеих сторон. Но на кухне продукты питания делали именно то, что я от них требовал. Без всякого сопротивления, комбинации из мяса или рыбы, овощей и фруктов превращались в шедевры. Мне не нужно было подтверждать образование, чтобы установить правильный баланс кислоты и сладости или выбрать правильный нож. На кухне все было ясно и понятно: рецепт приготовления цыпленка по-итальянски никогда не вызывал подозрений, что кто-то задумал нечто хитрое в иносказательном скандинавском стиле, а я слишком простой российский человек для того, чтобы это понять. Коррупция легко выбрасывается в мусорное ведро, если дело происходит на кухне, а бунт подавляется вытиранием кухонного стола тряпкой.

Я тщательно импровизировал с влиянием на еду разных культур. Географически я нахожусь в Швеции, душой в Азии, а ментально в России. И пусть смеются те, кто скажет, что ностальгия — это сказки. Некоторое время я, как и многие, с легкостью прятал в чемодан пакет гречки, бутылку шампанского и банку шпрот, возвращаясь домой из России.

Я вспоминаю об этом, когда я мою посуду и мои руки в пене моющего средства. И я часто готов поддержать разговор о растущих ценах на гречку. Я размышляю, как это связано с особенностями культуры — не подходить к кухне, то, что многим шведам кажется вполне естественным. Но в отличие от шведов, в моем ДНК наверняка закодированы принципы, ведущие происхождение от Ивана Грозного, усовершенствованы Сталиным, а сегодня они вновь становятся актуальными.

Но я предпочитаю быть домохозяйкой, а не тираном. Я не планирую учиться воевать за «борщ наш». Я смотрю внимательно программы, где все время повара что-то готовят, надеясь усвоить этот элегантный и полностью находящийся под контролем стиль кухонных королей. Я стараюсь овладеть колкими выражениями, которые они демонстрируют в каждом эпизоде.

По-русски все это звучит, конечно, по-другому. Но я не стану это ругать.

 

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks