1005013745

Вместо тоста — старая заметка для «Медведя»
—А «Метрополь» все-таки кто придумал – Ерофеев, что ли, Виктор?
—Нет – Аксенов, я думаю. Но рядом оказался Ерофеев. Просто Аксенов ограбил тех авторов, которые были в «Метрополе», слиняв на Запад. А Ерофеев ограбил Аксенова. Приписав все себе.
—В каком смысле?
—В прямом. Все, кто туда вошел – они вошли по доверчивости. Лидером был, конечно, Аксенов. Это была его идея. А Витя Ерофеев был в шестерках. Молодой, для него это был путь в литературу.
—Ограбил в каком смысле – в том что затеял и уехал, а оставшиеся расхлебывали?
—Расплачивались, ничего не получая.
—А он – получал?
—Я думаю, что-то он получил, — с чем-то же он уехал. Я не знаю, какие там деньги — может совершенно пустяковые — но он ехал уж точно с определенным моральным капиталом.
—А ведь чекисты предупреждали писателей! Когда в Союзе Писателей было обсуждение рукописи. Они говорили, кажется, Евгению Попову: «Вы-то куда лезете, русаки! Аксенов — еврей, он уедет, он почву готовит, а вы?» Остались же протоколы.
—Советская власть вполне воспитала интернациональное мышление, никто не делил писателей на евреев и на не-евреев. Откуда вы знаете, что Попов не полукровка? Или – что я? Никто ничего не знает.
—Я читал просто эти истории.
—Нельзя говорить о крови в этом деле, — кто что знает? А суть заключалась вот в чем. Действительно, жить тогда стало невозможно. Ничего нельзя было написать. Даже то, что человек спит не только с женой, но и с любовницей, что он пьет водку – про это нельзя было писать! У меня не проходили какие вещи? Самые невинные. Фраза «Над всем Союзом нелетная погода», – это прочитывалось политически. А я писал, как человек летит на Камчатку — и самолет сажают в каждом аэропорту по пути, сюжет такой. И никаких намеков! А они нашли там так называемые аллюзии. И я теперь уже не уверен, что эти аллюзии не взращивались самой системой. Потому что – «разделяй и властвуй!» Люди на это велись. Верили по простодушию. Была хорошая литература и плохая. Но писателей разделили на горожан и деревенщиков, на евреев и русских – это была затея руководства, это была идеология. Это был мудрый идеологический способ разделить людей… Как только образовался «Метрополь» – так за бортом оказалась большая группа значимых писателей, и сразу создалась группа 40-летних, которые не участвовали… Разделять, стравливать — способ проверенный чекистский. А кто это хавал – тот это хавал. Почвенники вон тоже кушали, когда их ласкали и награждали… Хотя почвенники ненавидели советскую власть гораздо больше, чем либералы.
—Вот так вы думаете?
—Абсолютно уверен: они ведь были дети раскулаченных! Было два слоя – дети реабилитированных и дети раскулаченных. Поэтому такая борьба за Ленина шла. Ленин хороший – Сталин плохой. Вот где был клин. А кто хотел кушать, кто хотел этим пользоваться – ну, это их собственное дело. Но никто ж не хочет видеть, что люди были как марионетки, что ими руководили! Все хотят быть свободными… Вот я – во всем свободен? Да вряд ли. Может, эта вынужденность и позволила мне развиться в художника? Потому эта сжатость возможностей позволила искать форму.
—Это как с иконописью…
—Возможно. Вот даже то, что я наговорил – будет поделено…
—А, начнут искать скрытый смысл — за кого он?
—Да! А я скажу: «Пошли вон, дураки!»
—Как дети, как дети, ей-Богу…
—Действительно, тогда было невыносимо: вещи не антисоветские, а напечатать их все равно нельзя. На этом фоне и было написано то, что написал Аксенов. (Это как бы предисловие к новой гласности.) Какие были претензии к «Метрополю»? Что, мол, это не самый высокий уровень.
—И секс там описан. К этому тоже придирались.
—Дело не в сексе. Просто не самый уровень был! А я говорил, что это как раз достоинство, ведь это альманах, а не хрестоматия. Вы хотите сделать хрестоматию из того, что не было напечатано? Это нелепость. Из современности нельзя сделать хрестоматию. Это чушь, абсурд. А альманах — это преджурнал, там просто снят был определенный слой. Ну, конечно, там что-то по знакомству было напечатано, но тем не менее это определенный документ литературный. И литературный манифест. Был такой замечательный примечательный эпизод с моим соседом Волковым – в связи с «Метрополем». Он такой русский-русский, дворянин, отсидевший 29 лет, посаженный в феврале 1927 года – порода! И его все пытались заманить в свой лагерь, в свою компанию. А он по благородству своему никуда не шел. Достоинство не позволяет человеку быть в партии, я думаю, — ни в какой. И он сохранял чувство собственного достоинства. Ко мне он относился по-отечески… И вот сволочь гебешная вызывала известных писателей и ставила их всех раком. Их призывали – отзовитесь на «Метрополь»! Каждый человек в советской системе от чего-то зависел.
—До того как «Метрополь» вышел?
—Он был в одном экземпляре напечатан и спрятан в какую-то секретную комнатку. Его показывали, чтоб люди отзывы написали. И от этих отзывов зависела карьера функционера… Кому-то светила квартира, кому-то загранпоездка, при этих кормушках людей держали, это была система. К примеру, Волков, приближавшийся к 80-летнему юбилею, рисковал однотомником, за который платили 100 процентов гонорара — а не часть как за переиздание.
—Так почему же его сосед по писательскому дому Окуджава не участвовал в «Метрополе»?
—А кто знает. Это его было его право и его дело. К тому же он был член партии со времен войны. Но он участвовал в «Синтаксисе», между прочим. За который некоторые сидели. Он был вполне свободным господином. И пел бесцензурно. А не захотел в «Метрополь» идти — и не захотел, и правильно сделал.
(В последней книге Аксенова «Таинственная страсть» про Окуджаву который выведен под именем Кукуш – в связи с «Метрополем» сказано: «…мы пришли к вам с неприятной новостью. Ваш сын Шура арестован органами милиции т прокуратуры. Его обвиняют в содержании наркотического притона. Мы в это не верим, но вы понимаете, что может прокуратура сотворить с вашим юнцом. Мы бы хотели обсудить это с вами по-товарищески, если и вы к нам проявите доверие. От вас мы многого не хотим, просто надеемся, что вы, с вашим авторитетом, повлияете на писателей из «Метрополя». Ну просто чтобы вы вступили в эту группу и как-то остерегали бы их о непродуманных действий. Согласны?» кукуш, конечно, сразу же отказался.» — И.С.)
И Трифонов не захотел, он был выездной и издавался. Он сказал: «Когда человек играет в свою игру, ему незачем играть в чужую». Очень правильно сказал! Петрушевская отказалась. Евтушенко.
—А вы почему пошли?
—Ну, кроме того, что я всегда хотел сделать альманах… еще в Питере, «Петрополь» такой свой. Но эти попытки почему-то провалились. Ну, разные люди в разное время хотели сделать то же самое. Это не новая идея. Кроме этого, у меня уже вышел на Западе «Пушкинский дом», так что – трын-трава! Терять было нечего. Да, терять было нечего… Я предлагал в нем участвовать разным питерским людям. Многие отказались. Ну, каждый решал по своим силам. «Метрополь» был существенным моментом в моей биографии. А еще ж история с братом была. Когда брат не вернулся из Италии, так мне вообще уже деваться было некуда. Так что за мной было уже три преступления.
—«Метрополь» — до сих пор будоражит умы!
—Там не было настоящей честности ни у кого. Все это крутилось, такое варево было… Запад с нами обращался чудовищно цинично. Потому что у западников были свои интересы. Так вот про Волкова. Его попросили письменно изложить свое мнение по поводу альманаха. Волков пишет текст, пишет что думает, сохраняя достоинство. Он написал, что вообще это все давно пора напечатать, только очень слабо написано, и пора по-настоящему ударить по цензуре, что это за робкое лепетание, сколько можно вообще крутить вокруг да около, ну и про низкий литературный уровень сказал. Но что хорошо, то хорошо, написал он – рассказы Евгения Попова, повесть Кожевникова, рассказы Фазиля – это хорошо. «Но даже Битов, которого я люблю – не понравился».
—Тонко, тонко…
—«А сочинения Ерофеева – просто халтура». Так он написал. Что после этого происходит? Они вырезают из его текста него кусок, что Ерофеев и Аксенов это халтура, — и печатают это в газетенке «Московский литератор». Волков меня встречает и говорит: «Слушайте, вот вам текст, который я им дал, полный, делайте с ним что хотите, передавайте любым голосам – но ни слова не меняйте!» Я встречаю тут же Аксенова и говорю, вот какая история – старик 29 лет отволок и так написал. Думаете, это на Западе появилось? Тоже нет. Я этот текст напечатал только к 100-летию Волкова, в 2000 году. На самом деле то, что говорю, надо сокращать, еще не пришло время разговора. Это ж все игра, такие дрязги – всегда игра, причем игра вполне понятная, и что в чьих интересах… Это как теперь обсуждать Грузию – правильно или неправильно мы вошли в Осетию? Это вопрос гнусной политики. Перед «Метрополем» шли переговоры по ОСВ, которые мы проиграли, впереди был Афганистан, а между этими событиями – выпал наш альманах: две команды стоят на футбольном поле, готовые к игре — а им вместо мяча кинули банку консервную пустую. И этой банкой команды поиграли.
—Пустая банка — это вы про что?
—«Метрополь». Это была такая пустая артподготовка. И никогда б не было вокруг альманаха такого звона, если б не такой момент. Каждый имел право не участвовать, я про себя рассказал, почему я поучаствовал (повторю, идея была мне близка и вышел «Пушкинский дом» на Западе). И я себе не очень много чего ухудшил. Я влез в чужую игру…
ЭМИГРАЦИЯ
—А что вы скажете о русских писателях, которые уехали на Запад? Аксенов, Евтушенко… кто там еще – Войнович.
—Ну, Евтушенко не уехал, он умудрялся ездить туда-сюда. Всю жизнь.
—Отъезд — это что, измена идеалам или как?
—Ну какие были в Советском Союзе идеалы? Это была абсолютно чудовищная страна. С чудовищным режимом. Идеалов никаких не было – чему измена?! Коммунистической партии? Да пошла она на хер. Каким идеалам?
—Каким? Я к тому, что в августе 91-го они должны были все вернуться.
—Да они все вернулись, когда кормушка здесь началась!
—То есть их отъезд был, по-вашему, простой нормальной вещью?
—Нет! Но, во-первых, это было их правом.
—Ну ладно, Солженицына, что называется, выдворили. А эти?
—Все это из области судьбы… Те, которые сумели создать из этого судьбу, у кого это на судьбу похоже, — это три самых крупных писателя: Бродский, Солженицын и Синявский. Это действительно судьба. Они сыграли с властью, а власть с ними распорядилась так. Вот откуда моя фраза о том, что власть мне отомстила тем, что она меня не заметила. Войдя в конфликт с властью, ты получал славу. Лижи ей задницу – другая история: матблага. А если ты пробовал прожить тишком, придурком, как я — ну что же, тогда и сиди себе в своей сушилке. Это зона, чистая зона. У всех своя судьба… Так что — какая измена, измена, каким идеалам?
—Я просто спросил.
—Родина нам изменяла всю жизнь. Так что у каждого есть право выбирать то, что ему понравится. В этом и суть всей борьбы…
Он отвлекается, он как бы уходит в сторону, в прошлое:
—Не хочу я жить на Западе, не буду я жить на Западе. В этом суть дела. Я знал, что, если уеду, то будут обрублены концы, тогда такие были условия.
—Ну люди же уезжали, рубили – и ничего.
—У меня было две семьи, и я чувствовал, что… что я не потяну. Ну и чё-то мне не хотелось на Запад. Не могу я объяснить, но тут не было решения. Я перезимовал, что называется. И остался при своих.
—Ну, не самый плохой вариант.
ТЫ ЦАРЬ, ЖИВИ ОДИН
В этот момент за окном московской квартиры писателя спокойно завыли сирены, чисто Нью-Йорк! Напоминание о Западе… Так что он отвечал под эту как бы эмигрантскую музыку. Он стал дальше рассказывать:
—Ну, конечно, когда ты живой сидишь, и говоришь всякую хрень – конечно, все ничего!
—Живой и здоровый…
—И несколько раз спасенный.. На самом деле — очень мало честности в этом мире. Так он устроен. И что, я во всем честен? Опять же Пушкин, как Пушкин говорит: «Я не люблю слышать из чужих уст, когда ругают мою страну» – так и я могу сказать себе, что тут или там я дал слабину, а здесь неправильно поступил – но попробуй кто мне это скажи! Я тогда спрошу: «А ты кто такой?» И напомню ему: все, что он делает — неправильно, — с моей точки зрения. Я же людей вижу. Я их игры тоже знаю.
—Вы же инженер. Более того – инженер человеческих душ.
—К сожалению, это не годится — видеть людей. Их надо не видеть, а прозревать какую-то их сторону человеческую и дух их – тогда можно что-то написать. А вот то, что ты видишь людей якобы – это старость и дурная сторона опыта, когда ты видишь вдруг хитрость тактику интересы ловкость. Когда ты видишь, что они машины – это искушение большое, — ты тогда начинаешь судить людей. Я более строго могу судить людей… Это мое право… Но вот есть молитва Ефрема Сирина:
«Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья
Да брат мой от меня не примет осужденья
И дух терпения, смирения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи».
Это перевод молитвы Ефрема Сирина, великопостная молитва – это поздний Пушкин.
—Целомудрие особенно хорошо в пост.
—«Оживи дух целомудрия» — это не то же самое, что целомудрие соблюдаемое. Это другая история. Так что — не судите и не судимы будете. Увидеть вдруг, что люди тебе не нравятся – это довольно противный признак, или призрак – старости. Значит, ты ослаб, значит, ты пустил себя во власть сравнения…
—То есть другие как хотят, а ты сам по себе живи?
—Себя суди.
—Возделывай свой маленький огород.
—Нет, не маленький огород! У тебя просто появится более здравый взгляд на мир. Если ты знаешь, кто ты сам такой. А если ты думаешь, что ты такой, а они этакие – то тобой можно как куклой крутить, и мы никогда не знаем, на какую грязную руку будет надета эта перчатка (с головой куклы)… Мы живем так, как мы живем, при том строе, при каком живем — но это не значит, что это нам нравится. Я говорил уже про шар, а есть еще другое понятие, которое я обожаю. Был такой схоласт 11-го, что ли, века, Оккам, бритва Оккама, а бритва — это то, что делает сечение, опять сечение, как в случае с шаром! И там есть такое: «Не помножай количества сущностей». Что такое Бог, что такое жизнь, что такое любовь, поэзия, слово, смерть – вы не сможете на эти вопросы никогда ответить. А если вы начинаете мудрствовать лукаво – то вы изовретесь или будете тем человеком, который хочет этим воспользоваться, он будет людям что-то внушать из каких-то своих корыстных соображений.
—Вас на этом трудно подловить.
—Больше всего меня раздражает вопрос — за кого я. То красные, то белые – и те и другие сволочи, так сказал один мужик, кажется, в «Окаянных днях» Бунина, — и это правда. А ему говорят – выбери! Если Господь не судил мне погибнуть в этом скотском межеумочном состоянии, то я не буду выбирать. Тем более если придется — как в этой стране всегда было, есть и будет — выбирать из одного.
И тут уже непонятно, про кого он говорит про мужика из бунинских «Окаянных дней» или про себя:
—А чтобы выбирать из двух, надо взять на себя такие формы подчинения, которые образуют другую ступень общества… Когда я в онкологии лежал, я задумал завещательный текст на основании первой же пришедшей в мой ослабленный ум строки: «Россия – вовсе не отсталая, а преждевременная страна». Жить, размахивая великим будущим, когда нет великого настоящего – нельзя. Или даже не великого, а нормального порядочного. Хоть сколько-нибудь порядочного.

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks