bitov_n798378

Игорь Свинаренко продолжает свой длинный тост за Андрея Битова:
—Вы выбрали свободную профессию, не желая ходить на службу. И что можно теперь по прошествии многих лет сказать – жили ли вы свободно, делали ли что хотели?
—В смысле свободы слова – мне ничего не дала гласность. Кроме возможности публиковаться.
—А что, собственно, еще нужно?
—Ну, она мне не дала свободы в письме. Эту свободу я себе сам объявил. Давно. Я ее имел на протяжении всей жизни.
—Значит, вы всю жизнь писали что хотели – но делали что хотели или нет?
—А что именно – делать? Морды, что ли, бить?
—Не знаю. Я спрашиваю у вас! Были вы свободны в поступках?
—Я думаю, что был. Но в меру — раз я жив до сих пор. Был свободен, но все равно я соблюдал нормы общественной игры… Для меня был важнее мой текст. В нем я проявлял свою свободу. И сфера общения – ты сам выбирал себе друзей. И возлюбленных. Это тоже свобода. И еще — свобода перемещения. Я только что писал комментарии к своему собранию сочинений, сейчас издается – и там первые четыре тома – «Империя в четырех измерениях». Как единое целое. И вот третье измерение – это «Путешествие из России», то есть в пределах бывшего СССР. И вот, значит, пишу я сейчас комментарии… О несвободе в СССР сказано много. Но очень мало сказано о свободах, которые там были! Ты был расконвоированный внутри зоны – если не был колхозником или заключенным. Та свобода перемещений кончилась!
—Тогда было дешево путешествовать по стране.
—Дешево. Моя страсть к путешествиям удовлетворялась таким способом! Я скучал, потому что не мог увидеть западный мир, но я удовлетворялся тем уровнем, который был доступен. Или говорят – секса тогда не было; удивительно свободная в этом смысле была страна! Все друг другу давали.
—Бесплатно.
—Да! Без нагрузок.
—Все давали даром, и 1/6 часть мира была наша, — поди плохо?
—Везде хорошо, где нас нет. И особенно хорошо это связано с молодостью. Я не любил систему, я не любил строй. Это было мое личное дело. Я недавно нашему с вами общему другу Владимиру Григорьеву сказал — ему очень понравилось – такую вещь. «Наконец-то я понял, — говорю, — как мне отомстила власть.» Ну и как же? «Очень просто: я ее не заметил, и она меня не заметила». И у меня еще была формула, записанная в «Оглашенных»: согласиться с тем, что КГБ за тобой постоянно следит – это мания преследования, а не согласиться — тогда ты безумен, потому что не осознаешь объективной реальности. Важно было избежать и того, и другого. Тем не менее это была моя жизнь…
—Ту власть вы не любили, этот режим игнорируете – что, не было никогда такого, чтоб власть вам нравилась?
—Нет. Мне власть не нравится в принципе… Ну вот Пушкин: «Пушкин народный!» А любую строчку возьми – там абсолютно твердая позиция по отношению к власти. К толпе. И все это звучит весьма вызывающе. «Поэт, не дорожи любовью народной! Восторженных похвал пройдет минутный шум… Ты царь, живи один, дорогою свободной иди куда влечет тебя свободный ум…» Вот — позиция!
—И вы на ней тоже стоите?
—Да. Мне это нравится. Наряду с памяткой «Права и обязанности милиционера» надо каждому писателю вручать и этот текст. А каждому гражданину еще такой:
«Недорого ценю я громкие права
От коих не одна кружиться голова.
Я не ропщу на то что отказали Боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать
И мало дела мне
Свободна ли печать морочить олухов
Иль чуткая ценсура
В журнальных замыслах стесняет балагура».
—Великая фраза!
—«Морочить олуха…» И вот поймите, за цензуру он или против? Понять очень сложно.
—Это не диссидент! Это – выше!
—Свободный человек.
—Вот и мы так хотим.
—Мы хотим, чтоб власть выполняла свои функции, а человек имел свои права.
—Да… Я часто вспоминаю эти строчки Пушкина, когда читаю «Новую газету» или там «Новое время»…
—«Новая газета»! Я там числюсь даже в обозревателях. Иногда ее читать неуютно. И думаешь – ее разрешили, что ли? Чтоб был такой орган? И начинаешь думать… Это ж не может быть просто так.
—С грустью я думаю о том, что Политковская – моя, кстати, однокурсница – имела американский паспорт. Тогда надо было это ставить в подпись, что это мнение американской гражданки, мнение иностранки о нашей жизни. Она как бы такая маркиза де Кюстин.
—Но убивать ее было не надо.
—Ни в коем случае. Не приведи Господь!
—Если государственная сторона врет — а она всегда врет, потому что ей это нужно – то кто-то должен говорить, что это неправда. Нормальная схема. Так должно быть!
—Но Пушкин же говорил, что пусть иностранцы помолчат, только русский может ругать свою страну…
—Она не была иностранкой.
—А паспорт?
—Ну и что – паспорт. Вы еще потребуйте прописку предъявить.
—Ну, а каков бы я был с русским паспортом, ругая киевскую власть? Какое моральное право у меня на это? Интересно, что вы на это скажете.
—А надо смотреть, выгодно это власти или нет. Я перестану ругать, если увижу, что совпадаю с официальной точкой зрения: значит, тут ложь. Когда меня заставляют выбирать тех или этих, я говорю: а пошли вы оба на хуй! Человека ставят не в положение выбора, а в положение управления. Им хотят управлять. Кацап ты или хохол? Надо выбирать.
—Я хохол.
—Нет, я не про вас, я имею в виду неопределенно-лично. «Ты русский или еврей?»
—Меня за еврея часто принимают.
—Ради бога. Главное – разделяй и властвуй, сказано на все времена. Все способы разделять – они выгодны всегда власти.
—Так насчет того что Пушкин насчет иностранцев сказал, прав или неправ?
—Он сказал только, что ему неприятно (когда иностранец ругает Россию). А кто прав и неправ, про это он не говорил. Это вы так ставите вопрос — прав или неправ.
—Так, значит, вы думаете, что Пушкин нам в этом не указ.
—Ему просто неприятно это слышать.
—Сказал — и сказал?
—Да, сказал – и сказал. Да, всегда можно исказить смысл, вырвав из контекста цитату. И сразу начать толковать… Я помню, еще при советской власти – все было в порядке, и вдруг напали на элитную литературу.
—И на вас, соответственно.
—Да. Я был хорошим примером, чтоб порассуждать – кому это нужно? Кто это читает? И так далее. Вот была такая фраза, пушкинская — «Все жанры хороши, кроме скучного». А это перевод с французского, кажется, — может, даже из Вольтера. Но это не вся фраза, дальше там было: «Хватит нам повторять эту пошлость». Так эта концовка опускается, понимаете? Когда нормальный человек высказывает мысль, эту мысль надо дочитывать до конца. А то потом говорят: «Ты там-то сказал так-то». Вырвали из контекста, превратили в оружие против тебя — или за себя. Боже мой, а сколько либерального террора Пушкин претерпел за стихотворение «Клеветникам России»? Но в тот момент у него было именно такое ощущение! От польско-русского конфликта! Приблизительно как теперь от украино-русского. Он стал вдруг государственником. Ему до сих пор это вменяется в позор и ставится в вину. А права сказать то, что он думает и что чувствует – у него что, нету такого права?
—Меня часто ругают мои либеральные друзья за то, что я тепло отношусь к некоторым левым патриотам. Которые талантливы и симпатичны мне. А я что, должен разрешения спрашивать, с кем мне можно выпивать, а с кем нет? С кем хочу, с тем и общаюсь! Кто может мне указывать? Я, может быть, неправ и противоречив, но все равно отстаньте от меня.
—Да, да, вот это «наши — не наши»… Очень я люблю американца Курта Воннегута. А него в «Колыбели для кошки» есть мысль, что единственная общность людей – это люди встретившиеся вам на жизненном пути. Карасс; гранфалон – люди одного выпуска, одной партии, одной нации – это все ложные карассы. Нет людей хороших и плохих только по принадлежности к тем или иным убеждениям.
—Я очень рад, что тут нашел у вас сочувствие.
—А я могу переменить точку зрения!
—Ну, имеете право… Кстати про левых: вот есть Прилепин – вы читали?
—Один рассказ. Лимонов — отличный писатель, а игра в политику — его личное дело.
ИМПЕРИЯ
—Далее. Проханов часто на вас ссылается. Эта его идея насчет пятой империи – и Чубайс говорит про империю (либеральную), и вы. Типа вы все заодно.
—Империя – это очень сложный организм. Я его изучал изнутри, поскольку был в ней заперт. Мне глаза на империю открыла поездка в Монголию в 1987 году. Империя как обширное пространство, где жили самые разные народы. И уже тогда у меня возникла идея, что нет единого пространства по общему времени. Нету такого! Все живут в своем времени и находятся в своем веке. Я ездил в Узбекистан советский; секретари партии — это те же самые баи, которые имеют своих овец. Они в 15 веке остались, а Москва теперь думает, что она живет в 21 веке.
—А на самом деле?
—Москва, наверно, в 17-м. А Петербург — в 18-м. Все живут в своем историческом времени, но такой карты никто не нарисовал. И основные конфликты происходят из-за того, что сталкиваются менталитеты, живущие в разных исторических временах.
—Чеченцы и русские.
—Ну да. И ими можно управлять. А управляет соответственно кто? Злодеи. Которые пользуются этой разницей менталитетов. Менталитет — это принадлежность не к крови, а к истории. Я удивлялся – почему монголы предпочитали не Китай с его древней культурой, а русских? Тогда шутили: курица не птица, Монголия не заграница. Что это 16-я или 17-я республика.
—И Монголия кстати входила в наш Забайкальский войсковой округ.
—Тем более. И непонятно, кто на кого пародия. Думали, что Монголия пародирует СССР а на само деле Россия давным-давно начала пародировать Монголию. Монголия как жила в своем 12-м веке, так она в нем и осталась. Мне тогда объяснили: СССР сделал им резервацию, а китайцы бы их растворили в своей цивилизации. Мы дали им жить по-своему. На каком-то уровне подсознания… Так вот я вам скажу, что империя — это форма мира после большой войны. Вот что это такое! Империи — вещь историческая, им не так просто возникнуть – и не так просто исчезнуть. Надо смотреть на симметрию возрастную историческую. Если построить человеческую жизнь как синусоиду, то получится, что есть подъем наверх — и спуск вниз. Вот если мы сделаем по горизонтали отметку, то мне сейчас, может, не 72 года – а 18, — если мне суждено до 90 прожить. Это симметрично очень. Не зря говорят: что стар, что млад – это один уровень… Восстановление империи – все отошедшие республики заболели империей. Грузия в СССР наиболее освобожденная республика всегда была – она первая и пережила имперский синдром. По отношению к своим малым народам.
—Ну и что вы скажете про русскую политику там?
—Ну, разве можно было так переть?
—Значит, вы и тут против власти…
—У Грузии есть установка на целостность своей территории. Абхазия – это вопрос сложный, но это реальна территория Грузия. Осетины были пущены грузинами для охраны границ… Слушайте, и те и другие – сволочи, все делалось в чьих-то интересах. Политика велась ужасная, паспорта выдавались. А правы только те, кого убили; вот осетины и правы.
—Меня смешит то, что Германию – Германию!!! — можно было объединить, а Осетию – вот нельзя и всё тут. Просто красота!
—Это другое дело. Германия до фашизма всегда была разделена на земли, а не только советской властью надвое. В Грузии мы продлили режим Саакашвили – вот что мы сделали. Если б мы не дошли почти до Тбилиси, то они бы его скинули. Но за каким хреном? Что, нам нужна мировая война? Грузины просто решили отойти от одного большого брата к другому, это их дело. Это бездарность дипломатии двусторонняя. Ни дипломатии, ни политики… Что такое качество военной операции вне этого? Люди не хотят, ну не хотят вас! Какие могут быть государственные причины удерживать их силой?
—Венгрия тоже не хотела. Но мы ее удержали в 56-м.
—Хотя она и воевала на стороне фашистской Германии, но в тот-то момент она была страной нашего содружества. И давили мы уже своих. А может быть эта маленькая страна была настолько же не фашистской насколько и несоветской.
—На тот момент она была во многом фашистская! Ветераны-фашисты вернулись из русского плена – и вперед. Не понравился им Совок, и не хотели они его получить с доставкой на дом. А нам не нравился их фашизм… Кстати у вас же тогда сборник был готов, и набор рассыпали из-за мадьяр. Нашли там какой-то ваш текст подозрительный.
—Это не из-за меня, а из-за Лиры Гладкой, поэтессы ленинградской. Она написала стихотворение которое прозвучало по голосам:
«Там русское стой как немецкое хальт,
«Аврора» устала стоять на причале,
Мертвящие зыби ее укачали…»
Вполне романтическое революционное стихотворение… Конечно из-за нее рассыпали! В сборнике было много ребят из литобъединения. В Ленинграде не было оттепели… Там был обком.
—Надо бы снять фильм ужасов. И назвать его – «Обком».
—Так вот я про Монголию почему вспомнил? Почему там точно такая же военная форма как у нас? Да потому что монголы ввели и устройство войска, и районирование, чего прежде у нас не было. Обком, райком — два иностранных слова. Но почему так хорошо легли на русское ухо? А потому что в Монголии было территориальное деление на аймяки и соммоны. То есть ухо запомнило. А я, прожив все жизнь с русский фамилией Битов, могу сказать: ни один человек из народа, ну, на уровне сержантов армейских и ментовских — не мог мою фамилию произнести правильно. Батов, Бытов, Бутов.
—А потому что фамилия нерусская. Так вам, значит, империя симпатична…
—Нет, как только начинается кровь и насилие – несимпатична. Горбачев хотел невозможного – разрушить строй и сохранить империю. Так не бывает. Империя была ценностью, конечно. Только для ее сохранения можно оправдать захват власти Советами. Новому режиму потребовался геноцид классовый, а не национальный. Создали «дружбу народов», пусть даже она была не очень реальной. А больше провозглашенной.
—Дружба на штыках.
—Нет. Не совсем, не полностью она на штыках была. Она была и раньше — при бывшей российской империи. При советах «народам» дали больше самостийности, чем русским; своих-то давили, своих не жалко.
—Кстати почему своих не жалко? Что это, инстинкт самоуничтожения?
—Не знаю. Я в этом не хочу копаться. Но, думаю, это вопрос укрепления власти. В Монголии я понял, что вот у нас Пушкин, а у них – Чингиз-Хан, они на него молились. Для них это такой седой мудрый мирный человек. У него было очень организованная армия. Возник такой, по Гумилеву, народ с пассионарностью, и монголы поперли. У Чингисхана была идея как у Сталина – мир во всем мире. Но под своим началом. Любыми способами. Еще не было огнестрельного оружия, а уже можно было уничтожить 200 000 человек при захвате какого-то города — за одно только то, что кто-то проглотил бриллианты. И 200 000 людей вспороли животы. Ножиком. Мы болеем за других и забываем, что геноцид — это мировая система, она была всегда. Причина распада страны только одна: она не хотела при этом строе жить. Сколько бы ни говорили, что она хотела – а таки народ хотел побить царей и помещиков. И это стремление народа было использовано — вот и все. Погром! Так к власти пришли новые люди. Новая власть была слаба. Она не была в себе уверена — и потому она должна была все время нагнетать страх, наращивать силовые структуры – все держалось на страхе. Это был просто такой ход. И вот что получается с этим Чингисханом? Его 800-летний юбилей отмечало ЮНЕСКО. А пройдет 800 лет, как будут Сталинский юбилей отмечать, а? Никто не знает как! А Наполеон, что ли, подарок? Коек, в которых якобы ночевал Наполеон — каждый отель в Европе такие демонстрирует — больше чем ночей в жизни Наполеона; в Молдавии похожая история с Котовским. Это все мифология, а истории нет. А есть история народа и история языка, а все остальное переписывается сотни раз без Божьей помощи. Документы какие-то остаются — но документы тоже не опора реальности, потому что они тоже писались в свое время в чьих-то интересах. Я Пушкиным занимался и вижу, что много раз из него пытались сделать куклу, набитую каждый раз новыми опилками. И никто его не собирался внимательно читать. Кроме Никиты Сергеича его никто не читал.
—Никиты Сергеича? Михалкова?
—Нет. Хрущева. Он был своеобразный господин. Когда его скинули в 64-м, у него появилось время почитать. И он — только чтоб жена не увидела — читал тайком Солженицына, пряча книгу под подушкой. «Один день Ивана Денисовича» он открыто читал, а «Бодался теленок с дубом» – тайком. Чтоб Нина Сергеевна не увидела. Так вот тогда и Пушкина прочитал, и сказал: «Не наш поэт, мне гораздо ближе Есенин! И Твардовский». Да, он не ваш поэт, и его никто из ваших не будет читать, если его не набивать кумачом. А если вы сумеете его прочитать, то вы будете другим народом, вот что я скажу. И делается все, чтобы его никогда не прочли.
—Да, из под палки читая не вникнешь… Значит, вас не смущает, что вас записывают в сторонники Проханова.
—Я ему не сторонник, и он мне не указчик…
—Он ваш идейный противник?
—Я не знаю. Я говорю что думаю, иногда – очень легкомысленно.
ДОХА ПРОХАНОВА
—А вот есть тема как вы впарили Проханову доху, которая сразу облезла, и он на вас обижается – вот-де они какие, либералы! Он сам рассказывал. Это тоже литературная легенда?
—Действительно, он на мою доху положил глаз, я говорю – возьми, у меня денег не было.
—Вы в ЦДЛ тогда встретились.
—Да. Доха была из необработанного оленьего меха.
—Вы ее купили в поездках по империи?
—Ну нет, я ее купил у очень странного господина в Ленинграде, очень странного происхождения – полуненец-полуфранцуз, можете себе такое представить? Доху я у этого полуненца купил потому, что я шил у него волчью шубу, которую в свое время тоже продал. Мне хотелось что-то такое и необычное, и по деньгам доступное. Шуба, правда, оказалась не волчья, а собачья. Одичавшая, правда, была собака. Проханов сам на доху глаз пожил! А в том, что она облезлая – виноват лось. Или кто там – олень, а уж никак не я…

 

 

От редакции Мэйдэй: подписывайтесь на нас пожалуйста, это очень важно для нас:

Телеграм: t.me/mayday_rocks

Яндекс Дзен: zen.yandex.ru/mayday.rocks

Фэйсбук: facebook.com/mayday.now

Твиттер: twitter.com/MaydayRRRocks